Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне

14
 
 
Он должен ей сказать, что очень…
 
Что он не знает, что сказать.
 
Что можно сердце приурочить
 
К грозе. И вот потом гроза.
 
И ты ни слова не умеешь
 
И ходишь не в своем уме,
 
И все эпитеты из Мея,
 
А большее нельзя уметь…
 
Он должен ей сказать всю эту
 
Огромную как мир муру,
 
От часа сотворенья света
 
Бытующую на миру.
 
Не замуруй ее. Оплошность
 
В другую вырастет беду.
 
Она придет к тебе как пошлость,
 
Когда отвергнешь высоту.
 
Он должен ей сказать, что любит,
 
Что будет всё, что «будем жить».
 
Что будет всё. От первой грубой
 
До дальней ласковой межи.
 
И в медленные водопады
 
Стекут секунды.
 
Тут провал.
 
Тут что-то передумать надо.
 
Здесь детской честности права.
 
Здесь брат. Ну да, Олег. И, зная,
 
Что жизнь не ребус и кроссворд,
 
Он, путая и запинаясь,
 
Рассказывает ей про спор.
 
Про суть. Про завязь. Про причины.
 
Про следствия и про итог.
 
Сам понимая, что мужчина
 
Здесь должен говорить не то,
 
Но верит, что поймет, что счас он
 
Окончит. Скажет про любовь.
 
Что это нужно. Это частность,
 
И он тревогою любой,
 
Любою нежностью отдышит
 
Ладони милые. Ну да!
 
 
 
И всё-таки он ясно слышит,
 
Как начинается беда.
 
Она пуховым полушалком
 
Махнет, чтоб спрятать дрожь рукой:
 
— Какой ты трус! Какой ты жалкий!
 
И я такого! Боже мой!.. —
 
И с яростью и с сожаленьем
 
Отходы руша и ходы:
 
— Ничтожество. Приспособленец.
 
Ты струсил папиной беды! —
 
И хлопнет дверью. И растает
 
В чужой морозной темноте.
 
 
15
 
 
О молодость моя простая,
 
О чем ты плачешь на тахте?
 
 
  
ГЛАВА III
 
1
 
 
Зимой двадцать второго года
 
От Брянского на Подвески
 
Трясет по всем Тверским-Ямским
 
На санках вымершей породы,
 
На архаичных до пародий,
 
Семейство Роговых. А снег
 
Слепит и кружит. И Володе
 
Криницы снятся в полусне,
 
И тополей пирамидальных
 
Готический собор в дыму
 
За этой далью, дальней-дальней,
 
Приснится в юности ему.
 
 
2
 
 
Что вклинивалось самым главным
 
В прощальной суеты поток,
 
Едва ль Надежда Николавна
 
Сама припомнила потом.
 
Но опостылели подруги,
 
И комнаты, и весь мирок,
 
И все мороки всей округи
 
До обморока. До морок.
 
И что ни говори — за двадцать.
 
Ну, скажем, двадцать пять. Хотя
 
И муж и сын, но разобраться —
 
Живешь при маме, как дитя.
 
Поэтому, когда Сережа
 
Сказал, что едем, что Москва,
 
Была тоска, конечно; всё же
 
Была не главною тоска.
 
 
3
 
 
Сергей Владимирович Рогов,
 
Что я могу о вас сказать:
 
Столетье кружится дорога,
 
Блюстителей вводя в азарт.
 
Но где-то за «Зеленой лампой»,
 
За первой чашей круговой,
 
За декабристами — «Сатрапы!
 
Еще посмотрим кто кого!»,
 
За петрашевцами, Фурье ли,
 
Иль просто нежность затая, —
 
«Ну где нам думать о карьере,
 
Россия, родина моя!»
 
Вы где-то за попыткой робкой
 
Идти в народ. Вы арестант.
 
Крамольник в каменной коробке,
 
В навеки проклятых Крестах.
 
И где-то там за далью дальней,
 
Где вправду быть вы не могли,
 
По всей Владимирке кандальной
 
Начала ваши залегли.
 
Да лютой стужею сибирской
 
Снегами замело следы,
 
И мальчик в городе Симбирске
 
Над книгой за полночь сидит.
 
Лет на сто залегла дорога,
 
Блюстителей вводя в азарт,
 
Сергей Владимирович Рогов,
 
Что я могу о вас сказать?
 
Как едет мальчик худощавый,
 
Пальтишко на билет продав,
 
Учиться в Питер. Пахнет щами
 
И шпиками по городам.
 
Решетчатые тени сыска,
 
В гороховом пальто, одна
 
Над всей империей Российской
 
Столыпинская тишина.
 
А за московскою, за старой
 
По переулкам ни души.
 
До полночи гремят гитары,
 
Гектограф за полночь шуршит.
 
И пробивалася сквозь плесень,
 
И расходилась по кругам
 
Гектографированной прессы
 
Конспиративная пурга.
 
 
4
 
 
Вы не были героем, Рогов,
 
И вы чуждалися газет,
 
Листовок, сходок, монологов
 
И слишком пламенных друзей.
 
Вы думали, что этот колосс
 
Не свалит ни одна волна.
 
Он задушил не только голос,
 
Он душу вытрясет сполна.
 
Но, родина моя, ведь надо,
 
Ведь надо что-то делать? Жди!
 
Возьми за шиворот и на дом
 
Два тыщелетья приведи.
 
Давай уроки лоботрясам.
 
В куртенке бегай в холода.
 
Недоедай. Зубами лязгай.
 
Отчаивайся. Голодай.
 
Но не сдавай. Сиди над книгой
 
До дворников. До ломоты.
 
Не ради теплоты и выгод,
 
Но ради благ и теплоты,
 
Чтоб через сотни лет жила бы
 
Россия лучше и прямей.
 
Затем, что Пестель и Желябов
 
До ужаса простой пример.