Русская поэзия начала ХХ века (Дооктябрьский период)

1911
  
Ящеры
 
 
 
О ящеры-гиганты, не бесследно
 
Вы — детища подводной темноты —
 
По отмелям, сверкая кожей медной,
 
Проволокли громоздкие хвосты!
 
 
 
Истлело семя, скрытое в скорлупы
 
Чудовищных, таинственных яиц, —
 
Набальзамированы ваши трупы
 
Под жирным илом царственных гробниц.
 
 
 
И ваших тел мне святы превращенья:
 
Они меня на гребень вознесли,
 
И мне владеть, как первенцу творенья,
 
Просторами и силами земли.
 
 
 
Я — зверь, лишенный и когтей и шерсти,
 
Но радугой разумною проник
 
В мой рыхлый мозг сквозь студень двух отверстий
 
Пурпурных солнц тяжеловесный сдвиг.
 
 
 
А все затем, чтоб пламенем священным
 
Я просветил свой древний, темный дух
 
И на костре пред богом сокровенным,
 
Как царь последний, радостно потух;
 
 
 
Чтоб пред его всегда багряным троном,
 
Как теплый пар, легко поднявшись ввысь,
 
Подобно раскаленным электронам,
 
Мои частицы в золоте неслись.
 
 
  
Махайродусы [227]
 
 
 
Корнями двух клыков и челюстей громадных
 
Оттиснув жидкий мозг в глубь плоской головы,
 
О махайродусы. владели сушей вы
 
В третичные века гигантских травоядных.
 
 
 
И толстокожие — средь пастбищ непролазных,
 
Удабривая соль для молочайных трав,
 
Стада и табуны ублюдков безобразных,
 
Как ваш убойный скот, тучнели для облав.
 
 
 
Близ лога вашего, где в сумрачной пещере
 
Желудок страшный ваш свой красный груз варил,
 
С тяжелым шлепаньем свирепый динотерий [228]
 
От зуда и жары не лез валяться в ил.
 
 
 
И, видя, что каймой лилово-серых ливней
 
Затянут огненный вечерний горизонт,
 
Подняв двупарные раскидистые бивни,
 
Так жалобно ревел отставший мастодонт.
 
 
 
Гудел и гнулся грунт под тушею бегущей,
 
И в свалке дележа, как зубья пил, клыки,
 
Хрустя и хлюпая в кроваво-жирной гуще,
 
Сгрызали с ребрами хрящи и позвонки.
 
 
 
И ветром и дождем разрытые долины
 
Давно иссякших рек, как мавзолей, хранят
 
Под прессами пластов в осадках красной глины
 
Костей обглоданных и выщербленных склад.
 
 
 
Земля-владычица! И я твой отпрыск тощий,
 
И мне назначила ты царственный удел,
 
Чтоб в глубине твоей сокрытой древней мощи
 
Огонь немеркнущий металлами гудел.
 
 
 
Не порывай со мной, как мать, кровавых уз,
 
Дай в танце бешеном твоей орбитной цепи
 
И крови красный гул, и мозга жирный груз
 
Сложить к подножию твоих великолепий!
 
 
1911
  
ИЗ СБОРНИКА «ЧЕТЫРНАДЦАТЬ СТИХОТВОРЕНИЙ»
 
(1918)
   
«Подсолнух поздний догорал в полях…»
 
 
 
Подсолнух поздний догорал в полях,
 
И, вкрапленный в сапфировых глубинах,
 
На легком зное нежился размах
 
Поблескивавших крыльев ястребиных.
 
 
 
Кладя пределы смертному хотенью —
 
Казалось — то сама судьба плыла
 
За нами по жнивью незримой тенью
 
От высоко скользящего крыла.
 
 
 
Как этот полдень — пышности и лени
 
Исполнена, ты шла, смиряя зной.
 
Лишь платье билось пеной кружевной
 
О гордые и статные колени.
 
 
 
Да там в глазах под светлой оболочкой,
 
На обреченного готовясь пасть,
 
Средь синевы темнела знойной точкой,
 
Поблескивая, словно ястреб, — страсть.
 
 
1916
  
Сибирь
 
 
Художнику Льву Бруни [229]
 
 
 
Железносонный, обвитый
 
Спектрами пляшущих молний,
 
Полярною ночью безмолвней
 
Обгладывает тундры океан Ледовитый.
 
И сквозь ляпис-лазурные льды,
 
На белом погосте,
 
Где так редки песцов и медведей следы,
 
Томятся о пламени залежи руды
 
И о плоти мамонтов желтые кости.
 
Но еще не затих
 
Таящийся в прибое лиственниц и пихт
 
Отгул отошедших веков, когда
 
Ржавокосмых слонов многоплодные стада,
 
За вожаком прорезывая кипящую пену,
 
Что взбил в студеной воде лосось,
 
Относимые напором и теченьем, вкось
 
Медленно переплывали золотоносную Лену.
 
И, вылезая, отряхивались и уходили в тайгу.
 
А длинношерстный носорог на бегу,
 
Обшаривая кровавыми глазками веки,
 
Доламывал проложенные мамонтом просеки.
 
И колыхался и перекатывался на коротких стопах.
 
И в реке, опиваясь влагой сладкой,
 
Освежал болтающийся пудовой складкой,
 
Слепнями облепленный воспаленный пах…
 
А в июньскую полночь, когда размолот
 
И расплавлен сумрак и мягко кует
 
Светозарного солнца электрический молот
 
На зеленые глыбы крошащийся лед, —
 
Грезится Полюсу, что вновь к нему
 
Ластятся, покидая подводную тьму,
 
Девственных архипелагов коралловые ожерелья.
 
И ночами в теплой лагунной воде
 
Дремлют, устав от прожорливого веселья,
 
Плезиозавры,
 
Чудовищные подобия черных лебедей.
 
И, освещая молнией их змеиные глаза,
 
В пучину ливнями еще не канув,
 
Силится притушить, надвигаясь, гроза
 
Взрывы лихорадочно пульсирующих вулканов…
 
Знать, не зря,
 
Когда от ливонских поморий
 
Самого грозного царя
 
Отодвинул Стефан Баторий [230], —
 
Не захотелось на красной площади в Москве
 
Лечь под топор удалой голове,
 
И по студеным омутам Иртыша
 
Предсмертной тоскою заныла душа…
 
Сгинул Ермак,
 
Но, как путь из варяг в греки,
 
Стлали за волоком волок,
 
К Полюсу под огненный полог
 
Текущие разливами реки.
 
И с таежных дебрей и тундровых полей
 
Собирала мерзлая земля ясак —
 
Золото, мамонтову кость, соболей.
 
Необъятная. Пало на долю твою —
 
Рас и пустынь вскорчевать целину,
 
Европу и Азию спаять в одну
 
Евразию — народовластий семью.
 
Вставай же, вставай,
 
Как мамонт, воскресший алою льдиной,
 
К незакатному солнцу на зов лебединый —
 
Ледовитым океаном взлелеянный край!