Русская поэзия начала ХХ века (Дооктябрьский период)

<1910>
  
Честь
 
 
 
Служа в охранке
 
Уже лет десять,
 
Свои замашки
 
И привычки
 
Давно успел уравновесить
 
Иван Петров.
 
Подле часов
 
Всегда в кармашке
 
Носил он спички,
 
Медаль в петличке,
 
И в Новом банке
 
Имел он свой вклад —
 
Сто пятьдесят.
 
Мужчина в соку,
 
Под тридцать лет,
 
Вставал он чуть свет
 
И до поздней ночи
 
Был начеку.
 
За всеми следил,
 
За всеми ходил
 
Походкой тяжелой,
 
Подняв воротник…
 
Короче —
 
Наблюдал за крамолой,
 
Как честный шпик.
 
Была у него любовница,
 
Мелкая чиновница,
 
Угощала его по воскресеньям
 
Пирогами
 
С грибами.
 
Сравнивала себя с грациями
 
И завязывала банки с вареньем
 
Прокламациями.
 
Любил он ее лет пять,
 
И жизнь его была благодать.
 
Но вдруг все вокруг изменилось.
 
Распустились цветочки акаций,
 
И чиновница весною влюбилась.
 
Нет уже прокламаций
 
На банках с вареньем,
 
Явились с новой любовью
 
Пироги с морковью,
 
А на сладкое бомбы.
 
И, обиженный сим охлажденьем,
 
Лишился совсем апломба
 
Мой Иван Петров.
 
И хмур, и суров,
 
Ходит он, опустив воротник,
 
И судьбу ругает аллигатором,
 
Ведь обидно: он — честный шпик,
 
А она связалась с провокатором.
 
И, с горя о чувстве столь чистом,
 
Стал мой шпик октябристом.
 
 
<1911>
  
Идиллия
 
 
 
Околоточный Ива́нов злым домой
 
Из участка полицейского вернулся.
 
Хлопнул дверью, двинул пса ногой,
 
А на вой собачий и не обернулся.
 
Примаком прошел Иванов в кабинет,
 
И фальшиво не свистел он «Периколу» —
 
Нынче времени на «Периколу» нет,
 
Нынче он идет излавливать крамолу.
 
Приставом своим назначен нынче он
 
В лекционный зал на реферат дежурить,
 
И ему придется прения сторон
 
Олегалить, оскопить и оцензурить.
 
Ну, а как цензурить, если Ивано́в
 
(Иль Ива́нов, это, в общем, безразлично)
 
Не знавал значенья иностранных слов,
 
Кроме слов «шикарно» или «симпатично»?
 
И решил Иванов бедный почитать
 
Хоть немножко перед лекцией по книжкам —
 
После обыска на Курской, сорок пять,
 
У него брошюр имеется с излишком.
 
Вынул книжку, начал разбирать — куда!
 
Ничего не понял и позвал сынишку,
 
И сынишка-гимназист не без труда
 
Начал объяснять ему лихую книжку.
 
Через час взопрел и младший Иванов:
 
«Нет, папаша, будет! Я вам приготовлю
 
Список нецензурных иностранных слов,
 
С этим списком и ступайте вы на ловлю».
 
Так и сделали. Сынишка написал
 
Сорок с лишком измов, уций, аций,
 
Бебель, Каутский, и Бокль, и «Капитал» —
 
Все сюда попали, даже сам Гораций.
 
Только Маркса околоточный изъял, [149]
 
Вычеркнув из списка и испортив строчку:
 
Карла Маркса знал он, ибо получал
 
«Ниву» с приложеньями семь лет в рассрочку.
 
 
<1912>
  
САША ЧЕРНЫЙ [150]
   
ИЗ КНИГИ СТИХОВ «САТИРЫ»
 
(1910)
   
Критику [151]
 
 
 
Когда поэт, описывая даму,
 
Начнет: «Я шла по улице. В бока впился корсет», —
 
Здесь «я» не понимай, конечно, прямо —
 
Что, мол, под дамою скрывается поэт.
 
Я истину тебе по-дружески открою:
 
Поэт — мужчина. Даже с бородою.
 
 
<1909>
  
Из цикла «Всем нищим духом»
   
Ламентации [152]
 
 
 
Хорошо при свете лампы
 
Книжки милые читать,
 
Пересматривать эстампы
 
И по клавишам бренчать, —
 
 
 
Щекоча мозги и чувство
 
Обаяньем красоты,
 
Лить душистый мед искусства
 
В бездну русской пустоты…
 
 
 
В книгах жизнь широким пиром
 
Тешит всех своих гостей,
 
Окружая их гарниром
 
Из страданья и страстей:
 
 
 
Смех, борьба и перемены,
 
С мясом вырван каждый клок!
 
А у нас… углы да стены
 
И над ними потолок.
 
 
 
Но подчас, не веря мифам,
 
Так событий личных ждешь!
 
Заболеть бы, что ли, тифом,
 
Учинить бы, что ль, дебош?
 
 
 
В книгах гений Соловьевых [153],
 
Гейне, Гете и Золя,
 
А вокруг от Ивановых
 
Содрогается земля.
 
 
 
На полотнах Магдалины,
 
Сонм Мадонн, Венер и Фрин [154],
 
А вокруг — кривые спины
 
Мутноглазых Акулин.
 
 
 
Где событья нашей жизни,
 
Кроме насморка и блох?
 
Мы давно живем, как слизни,
 
В нищете случайных крох.
 
 
 
Спим и хнычем. В виде спорта,
 
Не волнуясь, не любя,
 
Ищем бога, ищем черта, [155]
 
Потеряв самих себя.
 
 
 
И с утра до поздней ночи
 
Все, от крошек до старух,
 
Углубив в страницы очи,
 
Небывалым дразнят дух.
 
 
 
В звуках музыки — страданье,
 
Боль любви и шепот грез,
 
А вокруг одно мычанье,
 
Стоны, храп и посвист лоз.
 
 
 
Отчего? Молчи и дохни.
 
Рок — хозяин, ты — лишь раб.
 
Плюнь, ослепни и оглохни
 
И ворочайся, как краб!
 
 
 
…Хорошо при свете лампы
 
Книжки милые читать,
 
Перелистывать эстампы
 
И по клавишам бренчать.