Русская поэзия начала ХХ века (Дооктябрьский период)

1906–1908
Серебряный Колодезь
  
Арестанты
 
 
В. П. Поливанову [119]
 
 
 
Много, брат, перенесли
 
На веку с тобою бурь мы.
 
Помнишь — в город нас свезли.
 
Под конвоем гнали в тюрьмы.
 
 
 
Била ливнем нас гроза:
 
И одежда перемокла.
 
Шел ты, в даль вперив глаза,
 
Неподвижные, как стекла.
 
 
 
Заковали ноги нам
 
В цепи.
 
Вспоминали по утрам
 
Степи.
 
 
 
За решеткой в голубом
 
Быстро ласточки скользили.
 
Коротал я время сном
 
В желтых клубах душной пыли.
 
 
 
Ты не раз меня будил.
 
Приносил нам сторож водки.
 
Тихий вечер золотил
 
Окон ржавые решетки.
 
 
 
Как с убийцей, с босяком,
 
С вором,
 
Распевали вечерком
 
Хором.
 
 
 
Здесь, на воле, меж степей
 
Вспомним душные палаты,
 
Неумолчный лязг цепей,
 
Наши серые халаты.
 
 
 
Не кручинься, брат, о том,
 
Что морщины лоб изрыли.
 
Всё забудем: отдохнем —
 
Здесь, в волнах седой ковыли.
 
 
1904
Серебряный Колодезь
  
Песенка комаринская
 
 
 
Шел калика, шел неведомой дороженькой —
 
Тень ползучую бросал своею ноженькой.
 
 
 
Протянулись страны хмурые, мордовские —
 
Нападали силы-прелести бесовские.
 
 
 
Приключилось тут с каликою мудреное:
 
Уж и кипнем закипала степь зеленая.
 
 
 
Тень возговорит калике гласом велием:
 
«Отпусти меня, калика, со веселием.
 
 
 
Опостылело житье мне мое скромное,
 
Я пройдусь себе повадочкою темною».
 
 
 
Да и втапоры калику опрокидывала;
 
Кафтанишко свой по воздуху раскидывала.
 
 
 
Кулаками-тумаками бьет лежачего —
 
Вырастает выше облака ходячего.
 
 
 
Над рассейскими широкими раздольями
 
Как пошла кидаться в люд хрестьянский кольями.
 
 
 
Мужикам, дьякам, попам она поповичам
 
Из-под ног встает лихим Сморчом-Сморчовичем.
 
 
 
А и речи ее дерзкие, бесовские:
 
«Заведу у вас порядки не таковские;
 
 
 
Буду водочкой опаивать-угащивать:
 
Свое брюхо на напастиях отращивать.
 
 
 
Мужичище-кулачище я почтеннейший:
 
Подпираюсь я дубиной здоровеннейшей!»
 
 
 
Темным вихорем уносит подорожного
 
Со пути его прямого да не ложного.
 
 
 
Засигает он в кабак кривой дорожкою;
 
Загуторит, засвистит своей гармошкою:
 
 
 
«Ты такой-сякой комаринский дурак:
 
Ты ходи-ходи с дороженьки в кабак.
 
 
 
Ай люли-люли люли-люли-люли:
 
Кабаки-то по всея Руси пошли!..»
 
 
___
 
 
А и жизнь случилась втапоры дурацкая:
 
Только ругань непристойная, кабацкая.
 
 
 
Кабаки огнем моргают ночкой долгою
 
Над Сибирью, да над Доном, да над Волгою.
 
 
 
То и свет, родимый, видеть нам прохожего —
 
Видеть старого калику перехожего.
 
 
 
Все-то он гуторит, все-то сказы сказывает,
 
Все-то посохом, сердешный, вдаль указывает:
 
 
 
На житье-бытье-де горькое да о́ховое
 
Нападало тенью чучело гороховое.
 
 
<Июнь 1907>
Петровское
  
Русь
 
 
 
Поля моей скудной земли
 
Бон там преисполнены скорби.
 
Холмами пространства вдали
 
Изгорби, равнина, изгорби!
 
 
 
Косматый, далекий дымок.
 
Косматые в далях деревни.
 
Туманов косматый поток.
 
Просторы голодных губерний.
 
 
 
Просторов простертая рать:
 
В пространствах таятся пространства.
 
Россия, куда мне бежать
 
От голода, мора и пьянства?
 
 
 
От голода, холода тут
 
И мерли, и мрут миллионы.
 
Покойников ждали и ждут
 
Пологие скорбные склоны.
 
 
 
Там Смерть протрубила вдали
 
В леса, города и деревни,
 
В поля моей скудной земли,
 
В просторы голодных губерний.
 
 
1908
Серебряный Колодезь
  
Родина
 
 
В. П. Свентицкому [120]
 
 
 
Те же росы, откосы, туманы,
 
Над бурьянами рдяный восход,
 
Холодеющий шелест поляны,
 
Голодающий, бедный народ;
 
 
 
И в раздолье, на воле — неволя;
 
И суровый свинцовый наш край
 
Нам бросает с холодного поля —
 
Посылает нам крик: «Умирай —
 
 
 
Как и все умирают…» Не дышишь,
 
Смертоносных не слышишь угроз:
 
Безысходные возгласы слышишь
 
И рыданий, и жалоб, и слез.
 
 
 
Те же возгласы ветер доносит;
 
Те же стаи несытых смертей
 
Над откосами косами косят,
 
Над откосами косят людей.
 
 
 
Роковая страна, ледяная,
 
Проклята́я железной судьбой —
 
Мать Россия, о родина злая,
 
Кто же так подшутил над тобой?