Русская поэзия начала ХХ века (Дооктябрьский период)

  
ИЗ СБОРНИКА «COR ARDENS» [90]
 
(1911–1912)
   
Из цикла «Солнце — сердце»
   
Хвала Солнцу
 
 
 
О Солнце! вожатый ангел божий
 
С расплавленным сердцем в разверстой груди!
 
Куда нас влечешь ты, на нас непохожий,
 
Пути не видящий пред собой впереди?
 
 
 
Предвечный солнца сотворил и планеты.
 
Ты — средь ангелов-солнц! Мы — средь темных планет…
 
Первозданным светом вы, как схимой, одеты:
 
Вам не светят светы, — вам солнца нет!
 
 
 
Слепцы Любви, вы однажды воззрели,
 
И влечет вас, приливом напухая в груди,
 
Притяженный пламень к первоизбранной цели, —
 
И пути вам незримы в небесах впереди.
 
 
 
И в расплавленном лоне пока не иссякла
 
Вихревой пучины круговратная печь, —
 
Нас, зрящих и темных, к созвездью Геракла,
 
Вожатый слепец, ты будешь влечь!
 
 
 
Любовью ты будешь истекать неисчерпной
 
К созвездью родному, — и влечь, — и влечь!
 
В веках ты поволил венец страстотерпный
 
Христа-Геракла [91] своим наречь!
 
 
  
Завет Солнца
 
 
 
Солнце ясное восходит,
 
Солнце красное заходит,
 
Солнце белое горит
 
Во свершительном притине —
 
И о жертвенной судьбине
 
Солнцу-сердцу говорит:
 
 
 
«Ты, сжимаясь, разжимаясь,
 
Замирая, занимаясь
 
Пылом пламенным, горишь,
 
Сердце, брат мой неутомный,
 
И в своей неволе темной
 
Светлый подвиг мой творишь!
 
 
 
Истекаешь неисчерпно,
 
Поникаешь страстотерпно
 
Во притине роковом;
 
Весь ты — радость, ранним-рано,
 
Брат мой, — весь ты кровь и рана
 
На краю вечеровом!
 
 
 
Будь же мне во всем подобен:
 
Бескорыстен и незлобен,
 
И целительно-могуч,
 
Сердце, — милостный губитель,
 
Расточитель, воскреситель,
 
Из себя воскресший луч!
 
 
 
От себя я возгораюсь,
 
Из себя я простираюсь,
 
Отдаюсь во все концы,
 
И собою твердь и землю,
 
Пышно-распятый, объемлю:
 
Раздели мои венцы, —
 
 
 
Острия и лалы терна,
 
Как венчаемый покорно,
 
Помазуемый в цари!
 
Уподобься мне в распятье,
 
Распростри свое объятье —
 
И гори, гори, гори!»
 
 
  
Сердце Диониса
 
 
 
Осияв алмазной славой,
 
Снеговерхий, двоеглавый, —
 
В день избранный, — ясногранный, за лазурной пеленой
 
Узкобрежной Амфитриты [92],
 
Где купаются Хариты, —
 
Весь прозрачностью повитый
 
И священной тишиной, —
 
Ты предстал, Парнас венчанный, в день избранный, предо мной!
 
 
 
Сердце, сердце Диониса под своим святым курганом,
 
Сердце отрока Загрея, обреченного Титанам, [93]
 
Что, исторгнутое, рдея, трепетало в их деснице,
 
Действо жертвенное дея, скрыл ты в солнечной гробнице, —
 
 
 
Сердце древнего Загрея, о таинственный Парнас!
 
И до дня, в который Гея [94], — мать Земля сырая, Гея, —
 
Как божественная Ниса [95], просветится заленея, —
 
Сердце Солнца-Диониса утаил от буйных нас.
 
 
  
Из цикла «Година гнева»
   
Озимь
 
 
 
Как осенью ненастной тлеет
 
Святая озимь, — тайно дух
 
Над черною могилой реет,
 
И только душ легчайших слух
 
 
 
Незадрожавший трепет ловит
 
Меж косных глыб, — так Русь моя
 
Немотной смерти прекословит
 
Глухим зачатьем бытия…
 
 
1904
  
Из цикла «Сивилла»
   
На башне
 
 
Л. Д. Зиновьевой-Аннибал [96]
 
 
 
Пришелец, на башне [97] притон я обрел
 
С моею царицей — Сивиллой [98],
 
Над городом-мороком, — смурый орел
 
С орлицей ширококрылой.
 
 
 
Стучится, вскрутя золотой листопад,
 
К товарищам ветер в оконца:
 
«Зачем променяли свой дикий сад,
 
Вы, дети-отступники Солнца,
 
 
 
Зачем променяли вы ребра скал,
 
И шепоты вещей пещеры,
 
И ропоты моря у гордых скал,
 
И пламенноликие сферы —
 
 
 
На тесную башню над городом мглы?
 
Со мной, — на родные уступы!..»
 
И клекчет Сивилла: «Зачем орлы
 
Садятся, где будут трупы?»
 
 
  
Медный всадник
 
 
 
В этой призрачной Пальмире [99],
 
В этом мареве полярном,
 
О, пребудь с поэтом в мире,
 
Ты, над взморьем светозарным
 
 
 
Мне являвшаяся дивной
 
Ариадной, с кубком рьяным, [100]
 
С флейтой буйно-заунывной
 
Иль с узывчивым тимпаном, —
 
 
 
Там, где в гроздьях, там, где в гимнах
 
Рдеют Вакховы экстазы…
 
В тусклый час, как в тучах дымных
 
Тлеют мутные топазы.
 
 
 
Закружись стихийной пляской
 
С предзакатным листопадом
 
И под сумеречной маской
 
Пой, подобная менадам!
 
 
 
В желто-серой рысьей шкуре,
 
Увенчавшись хвоей ельной,
 
Вихревейной взвейся бурей,
 
Взвейся вьюгой огнехмельной!..
 
 
 
Ты стоишь, на грудь склоняя
 
Лик духовный, лик страдальный,
 
Обрывая и роняя
 
В тень и мглу рукой печальной
 
 
 
Лепестки прощальной розы, —
 
И в туманные волокна,
 
Как сквозь ангельские слезы,
 
Просквозили розой окна —
 
 
 
И потухли… Все смесилось,
 
Погасилось в волнах сизых… [101]
 
Вот — и ты преобразилась
 
Медленно… В убогих ризах
 
 
 
Мнишься ты в ночи Сивиллой…
 
Что, седая, ты бормочешь?
 
Ты грозишь ли мне могилой?
 
Или миру смерть пророчишь?
 
 
 
Приложила перст молчанья
 
Ты к устам, — и я, сквозь шепот,
 
Слышу медного скаканья
 
Заглушенный тяжкий топот… [102]
 
 
 
Замирая, кликом бледным
 
Кличу я: «Мне страшно, дева,
 
В этом мороке победном
 
Медно-скачущего Гнева…»
 
 
 
А Сивилла: «Чу, как тупо
 
Ударяет медь о плиты…
 
То о трупы, трупы, трупы
 
Спотыкаются копыта…»