Стихотворения

 
 
Вокруг — страх, мрак, бросаемы
 
Сверху на нас вниз, —
 
А в сердце неисчерпаемая
 
Боль любви.
 
 
  
ПРИЛИВ (пер. Ю. Анисимов, 1937)
 
 
 
Коричнево-золот, над сытым приливом,
 
Виноградник лозы вверх взвил,
 
День, как наседка, над мерцаньем воды хмурое диво
 
Крыльев своих распустил.
 
 
 
 
Избыток воды безжалостно взвит
 
И тянется гривой илисто-бурой
 
Туда, откуда нахохленный день в море глядит
 
Презрительно и хмуро.
 
 
 
 
О золотой виноград, кисти свои взвей
 
К высшему, гребню любви — вознесенной,
 
Мерцающей, широкой и безжалостной к моей
 
Нерешенности.
 
 
  
ЗЛОВОННОЕ ШИПЕНИЕ (пер. А. Казарновский)
 
 
 
Любезные дамы и господа!
 
Сегодня все вы пришли сюда,
 
Чтоб я вам о беглом ирландце поведал,
 
Который родину продал и предал.
 
Он книгу прислал мне пять лет назад.
 
Ее прочел я раз пятьдесят —
 
Справа налево и слева направо,
 
Аж на очках погнулась оправа.
 
Безумец! Ее я собрался издать.
 
Но Божья сошла на меня благодать.
 
И, Божью правду узрев во мраке,
 
Проник я козни сего писаки.
 
О родина! Сколько любовников муз
 
Ты миру дала, что и счесть не возьмусь.
 
И завела такие порядки,
 
Что все они драпают без оглядки.
 
А как жизнерадостно наш народ
 
Врагу на расправу вождей выдает!
 
Помните, брызнул наш юмор хлесткий
 
Парнеллу в глаз негашеной известкой.
 
Без нас бы и Папа не спас свою
 
Продырявленную ладью.
 
А в Риме давно бы засохли и сгнили
 
Без мудрых советов рыжего Билли.
 
 
 
 
Ирландия милая! Отчий дом,
 
Где Цезарь с Христом — аки пальчик с кольцом!
 
Мой остров зеленый! (Прошу прощенья
 
У дам — я высморкаюсь от волненья!)
 
Нет, я не ханжа. Мною издан Мур
 
И гений поэзии — Горний Тур,
 
Хоть в пьесах у них что ни слово, то — «падла»,
 
И шутки в адрес Святого Павла,
 
И чьи-то ножки выше колен.
 
Но Мур — это истинный джентльмен.
 
И пусть друг другу его герои
 
«Дерьмо» и «сука» кричат порою,
 
Зато у автора их доход —
 
Чистыми десять процентов в год.
 
Ко мне и мистикам путь не заказан,
 
В моем издательстве вышел Казане,
 
Хотя от стихов его — что скрывать! —
 
В заду изжоги не миновать.
 
И Леди Грегори Златоустую
 
Готов я был издавать без устали.
 
Вовек ни одной не отвергну души —
 
Хоть Колма на голове мне теши!
 
Но этому потакать не буду.
 
Австрийский пиджак он напялил, Иуда!
 
А Дублин таким в его книге предстал,
 
Что и бушмен бы ее не издал.
 
О Дублин! Пускай в нем и душно, и грязно,
 
Но он — наша родина! — Каждому ясно.
 
А что здесь находит сей негодяй?
 
Ему сэндимаунтский дорог трамвай.
 
Он любит известную всем колонну,
 
Он любит памятник Веллингтону,
 
А вот Кэрли-Холл ни гугу.
 
 
 
 
Нет, этого я снести не могу!
 
Я не терплю и терпеть не намерен,
 
Когда обижают Старушку Эрин.
 
Пускай называют наши уста
 
«ИРЛАНДСКИЕ ИМЕНА И МЕСТА!»
 
Я добр. Я сочувствую северным братьям.
 
Скажите — кем теперь торговать им?
 
О, обнищавший шотландский брат!
 
Последний продан тобой Стюарт.
 
Засим у меня шотландец — бухгалтер.
 
И совесть моя чиста, как бюстгальтер.
 
А сердце — мягкое, как пахта.
 
Не верите? Колма спросите тогда.
 
Ему на «Ирландское обозренье»
 
Я скидку сделал без промедленья.
 
Мне грустно — ирландцы, сев в поезда,
 
Уносятся с родины кто куда.
 
И я публикую — купить не хотите ль? —
 
Железнодорожный путеводитель.
 
Все силы я родине отдаю;
 
И около входа в контору мою
 
Нестрогого поведенья девица
 
С британским артиллеристом резвится,
 
А иностранцу ласкает слух
 
Сочная брань перепившихся шлюх.
 
И все же, пусть в Дублине гнусно и грязно,
 
Но здесь — наша родина! Каждому ясно?
 
Какая чушь! — не противиться злу.
 
Я пасквиль сей превращу в золу!
 
Я урну возьму — большую такую! —
 
И эту золу в нее запакую.
 
 
 
 
Я грех замолю, да поможет мне бес!
 
Я, встав на колени, пущу H2S.
 
В ближайший же пост я Отчизну прославлю
 
И голую задницу небу подставлю.
 
К печатному прессу припав животом,
 
Я слезы пролью и покаюсь во всем.
 
Ирландский наборщик из Бэннокбурна
 
Погрузит персты свои в эту урну
 
И, грозно склонившись над ж… моей,
 
«Memento homo» — напишет на ней.
 
 
  
ECCE PUER (пер. А. Ливергант, 1984)
 
 
 
Из бездны веков
 
Младенец восстал,
 
Отрадой и горем
 
Мне сердце разъял.
 
Ему в колыбели
 
Покойно лежать.
 
Да снизойдет
 
На него благодать.
 
Дыханьем нежным
 
Теплится рот —
 
Тот мир, что был мраком,
 
Начал отсчет.
 
Старик не проснется,
 
Дитя крепко спит.
 
Покинутый сыном
 
Отец да простит!