Следом за легендой

6
 
 
Одиннадцать месяцев
 
не ухожу с бастиона.
 
Чугунные ядра
 
всю землю изрыли.
 
От пыли,
 
от дыма горячего
 
душно и смрадно.
 
Кричу: «Бережись!» — если «бонбу»
 
услышу я в воздухе близко.
 
Смерть рыщет везде.
 
Ни один уголок защитить не может.
 
Но в свисте и грохоте этом
 
я все же угадываю нередко:
 
постукивают колеса
 
мирно,
 
как в поле деревенские телеги,
 
а это проезжают «покойницкие фуры».
 
Колокол в Севастополе
 
тенькает тоненько.
 
Значит, хоронят, хоронят, хоронят.
 
В боях огрубел я душою,
 
но, слушая колокол,
 
слезы со щек утираю.
 
В каждом убитом,
 
в каждом, кого оплакивать будут
 
родные,
 
себя угадать мне не трудно.
 
 
7
 
 
Дали застило туманом.
 
Боль кричала, души жгла.
 
По турецким ятаганам
 
кровь болгарская текла.
 
 
 
Жизнь моя проходит в войнах.
 
Что ж, не хвор и не горбат.
 
«А на Шипке все спокойно»,—
 
кто-то скажет невпопад.
 
 
 
Ветры как бы тут ни дули,
 
все равно слышней всего
 
тонкий свист турецкой пули
 
возле уха моего.
 
 
 
Мне время внушило,
 
что убит я не буду.
 
Но могут ли ранить?
 
Об этом я как-то не думал.
 
А пуля задела.
 
Лежу на соломе гнилой
 
в каком-то сарае, который
 
сестра милосердия госпиталем называет.
 
Голова забинтована.
 
 
 
Знал тогда и ныне знаю,
 
что от раны не умру.
 
Потому и вспоминаю
 
милосердную сестру,
 
 
 
вместе с нею, чернобровой,—
 
и Болгарию в слезах:
 
моря цвет и гор суровость
 
в гордо поднятых глазах.
 
Ноют ноги к непогоде.
 
Но еще тверда рука.
 
О четырнадцатом годе
 
память — кровью со штыка.
 
 
8
 
 
Изъеденный вшами,
 
три года сидел я в окопах.
 
Война грохотала,
 
устала, но все грохотала.
 
Воронки (а сколько их было!)
 
чернели, как пятна от оспы.
 
Снега походили
 
на марлю на ранах кровавых.
 
Запомнил и это,
 
да мог ли и не запомнить?
 
Ни немцы, ни мы
 
в этот день не стреляли.
 
Ни облачка в небе.
 
Тянул ветерок
 
от немецких окопов.
 
Туман? Но откуда туману?—
 
подумалось вдруг.
 
А оттуда
 
пошло и пошло в нашу сторону.
 
«Газы! — услышал я. — Газы!»
 
И понеслось, понеслось по окопам
 
страшное это слово.
 
Закашлял, бегу, как другие.
 
Упал бы и я,
 
захлебнулся той смертью, как многие в роте,
 
сожженные лёгкие
 
с кровью выхаркивал, корчась,
 
но времени я,
 
видно, был еще нужен.
 
 
9
 
 
Так много и трудно
 
еще никогда я не думал.
 
Весна. Восемнадцатый год.
 
На заборах
 
декреты за подписью Ленина.
 
Вспомнил:
 
«Не вспахано сколько!
 
За сотни-то лет поотвык от землицы,
 
а был землепашцем когда-то».
 
По улице — рота за ротой.
 
Печатают шаг не особенно —
 
это я сразу заметил.
 
Да и равнения нет настоящего,
 
выправки нет.
 
Но от знамени
 
лица красноармейцев светлеют.
 
 
 
Впервые стою
 
не в строю, а на тротуаре
 
с зеваками прочими вместе.
 
Потопано было и мною.
 
Всего и не вспомнишь:
 
походы, парады,
 
и лихость была на лице,
 
но слепая была эта лихость.
 
А эти идут,
 
и светлеют их лица
 
осмысленностью суровой.
 
 
10
 
 
…Писарю нужен
 
год моего рожденья,
 
чтоб в роту меня зачислить.
 
Топчусь у стола.
 
«В Куликовскую сечу
 
мне двадцать исполнилось.
 
Вот и считай», — говорю ему.
 
Писарь заерзал на стуле.
 
«Побаски-то брось.
 
Ни к чему они».
 
Я продолжаю спокойно:
 
«С Андреем Рублевым
 
(слыхал о таком?)
 
одногодки мы.
 
На Куликовом-то поле он не был,
 
соборы расписывал…»
 
Писарь метнулся со стула,
 
попятился к двери.
 
Вошел комиссар.
 
Не по кожаной куртке,
 
не по звездочке на фуражке —
 
по доброму умному взгляду
 
я в нем угадал комиссара.
 
Тянусь по привычке.
 
Но и ему повторяю то же.
 
«Хорошо, — говорит комиссар,—
 
так и запишем.
 
Годков лишковато тебе, но неважно,
 
мы, говорит, их на всех
 
в батальоне поделим». И рассмеялся,
 
молодой, белозубый.
 
«А землю пахать, — он добавил, уже посерьезнев,
 
ты все-таки будешь.
 
Повоевать нам придется еще, и немало,
 
но войны исчезнут, а землю пахать
 
люди вечно будут.
 
Не знаю, — сказал он,—
 
отлита она иль еще не отлита,
 
последняя пуля
 
для войны последней,
 
но пусть и она, пролетая,
 
тебя не заденет,
 
чтоб ты еще долго
 
рассказывал жизнь свою людям,
 
чтоб мир на земле
 
прославлять они не разучились.
 
Да вот и поэт,
 
пусть он в книгу уткнулся,
 
спроси: то же самое скажет».
 
Я вздрогнул, глаза подымаю.
 
Но книгу не отодвинул.
 
На толстые корки
 
осели века.
 
Обуглены буквы пожарами,
 
слезами размыты.
 
Страницу иную
 
переворачиваю едва:
 
так тяжела она,
 
истоптанная войнами…
 
 
21 января — 21 марта 1976