Следом за легендой

  
Степан Щипачев
 
Следом за легендой
 
 
 
 
И военною славой заплакал рожок…
 
 
 
Александр Блок
 
1
 
 
Я книгу читаю.
 
На толстые корки
 
осели века.
 
Обуглены буквы пожарами,
 
слезами размыты.
 
Страницу иную
 
переворачиваю едва:
 
так тяжела она,
 
истоптанная войнами.
 
Я не заметил,
 
с которой страницы,
 
но со страницы, конечно,
 
он появился.
 
— Я с Куликова поля, — глухо сказал он.—
 
Шесть столетий
 
лежат за плечами моими.
 
Видишь, кольчужка покрыта пылью.
 
…Все стрелы, а было их тучи,
 
летели в меня,
 
сабли кривые рубили,
 
копья кололи.
 
Мамай торопил,
 
чтоб скорее убили меня.
 
Передний полк
 
был вырублен весь,
 
а я знаменосцем был в том полку.
 
Поле кровью намокло,
 
в криках и стонах,
 
в топоте конском было,
 
но жив я остался.
 
Время велело, чтоб я
 
сошел со страниц этой книги
 
и все рассказал.
 
 
2
 
 
Не поле орать,
 
не ребяток растить
 
мне пришлось и потом.
 
Неораным поле осталось мое.
 
Не соха кормилица —
 
секиры да бердыши
 
натруживали руки опять.
 
Рвами с водой,
 
земляными валами
 
города себя окружали,
 
Москва Кремлем огораживалась
 
каменным
 
Царь-пушку, Царь-колокол отливала.
 
Я у тех святынь ходил,
 
заскучав, слова твердил,
 
 
 
так негромко про себя,
 
ус колючий теребя.
 
 
 
У кольчужки рукава
 
локти прятали едва.
 
 
 
Был шелом, но что шелом!
 
До волос на нем пролом.
 
 
 
Шла Ливонская война.
 
Но балтийская волна
 
 
 
не тогда ладонь мою
 
остудила. Признаю.
 
 
 
Было: взглядом до кишок
 
царь Иван меня прожег.
 
 
 
Я же множил, как всегда,
 
славу ратного труда.
 
 
 
Кто-то стал землей, травой.
 
Я иду, свищу — живой.
 
 
 
Брав, хотя и рябоват,
 
в рукопашном черту сват.
 
 
 
Сколько дырок залатал
 
на мундире — не считал.
 
 
 
Но запомнила рука
 
те, что были от штыка.
 
 
 
Пешим был и на коне.
 
Амуниция при мне.
 
 
 
Пушкарем, горнистом был.
 
Бой полтавский не забыл.
 
 
3
 
 
Передний редут.
 
Пахло бруствером свежим,
 
июньскими травами пахло.
 
В обнимку с ружьем
 
задремал я.
 
Ночною прохладой
 
тянуло от Ворсклы,
 
украинской речки.
 
Нас тысячи было —
 
московских, рязанских, смоленских,
 
калужских, орловских.
 
Да всех перечислишь ли?
 
В синих мундирах
 
мы схожие были друг с другом,
 
солдаты России.
 
Где — я, где — не я,
 
было трудно порой разобраться.
 
Ружье обнимая,
 
душой я во всех растворился.
 
…Шатер полотняный
 
в ночи был не виден,
 
но был он.
 
Нерусское знамя мял ветер.
 
Я знал:
 
Карл XII
 
тыкал упрямо на карте
 
в редут,
 
где в обнимку с ружьем
 
прикорнул я немного.
 
Когда началось,
 
загремело окрест,
 
я не дрогнул.
 
Все пули
 
от шведов
 
летели в меня,
 
все ядра катились к ногам,
 
нависали штыки.
 
Я не дрогнул.
 
Не я — Карл XII сгинул.
 
Так время велело.
 
 
4
 
 
А время катилось,
 
как с гор снеговые обвалы.
 
Сменялись цари и царицы,
 
министры сменялись.
 
Я не сменялся.
 
Суворова помню,
 
небесные Альпы,
 
снега Сен-Готарда.
 
Те кручи — и глянуть-то страшно —
 
сердец не страшили.
 
И, пушек не бросив,
 
мы лезли, чтоб где-то
 
спуститься поближе к России.
 
Меж скалами пропасть дымилась,
 
куда я сорвался.
 
Лежал бы там долго,
 
заваленный снегом,
 
когда б не услышал трубу
 
с Бородинского поля.
 
 
5
 
 
Чугунные ядра.
 
Опять чугунные ядра.
 
Багратионовы флеши
 
окутались дымом.
 
Атака французов отбита.
 
Вторая отбита,
 
шестая, седьмая…
 
До вечера бились.
 
Зарю не припомню.
 
Наверное, красная —
 
с дымом багровым,
 
с солдатскою кровью
 
смешалась.
 
Да, стоя под ядрами,
 
мог ли ее и увидеть.
 
 
 
Кутузова помню.
 
Старик после битвы
 
нахохленней стал и сутулей.
 
Легко ли оставить Москву
 
на плен, на пожары.
 
Но в думах своих
 
он, наверно, уж видел
 
и Березину,
 
и костры на снегу, на которых
 
французы сжигали знамена.
 
Лицо мое
 
вряд ли он помнил.
 
Нет, помнил отлично!
 
Но не на парадах,
 
когда он скакал на коне перед строем:
 
его он запомнил,
 
когда выходили солдаты
 
из рукопашного боя,
 
когда оно было
 
от пороха черным, со струйками крови.
 
Знал он и думы мои.
 
Склоняясь над картой,
 
приказ отдавая,
 
учитывал их.
 
Но все ли он знал обо мне,
 
хоть и мудрым был и ласков с солдатом?
 
 
 
Я ж, елова голова,
 
про себя твердил слова.
 
 
 
Крепостной Руси солдат.
 
Не скажу, что без наград.
 
 
 
Ведь стране известно всей
 
сколько брал я крепостей,
 
 
 
сколько брал я городов.
 
Вновь на подвиги готов.
 
 
 
Если правая она,
 
с супостатами война.
 
 
 
Но, ухмылкою дразня,
 
скажут: «Розги? Так, мазня».
 
И не кто-то, я, герой,
 
прогнан был не раз сквозь строй.
 
 
 
Как шпицрутенами бьют,
 
знаю: падать не дают.
 
 
 
Позади и впереди
 
ружья. Под ноги гляди.
 
 
 
Был едва ли ровным шаг.
 
Барабана бой в ушах.
 
 
 
Службу нес. В рубцах спина
 
под мундиром не видна.
 
 
 
Что могла Россия-мать?
 
Только слезы утирать.
 
 
 
Та Россия, что со мной
 
связана избой курной.
 
 
 
Тут всего не рассказать.
 
Я — под ядрами опять.