Полет Жирафа

 
Театр
 
Правда и Неправда пишут историю одним пером.
 
НЕПРАВДА (тянет перо к себе, пишет долго, обстоятельно, все больше увлекаясь).
 
ПРАВДА (тянет перо к себе, пишет торопливо, нервно, поминутно оглядываясь).
 
НЕПРАВДА (тянет перо к себе).
 
ПРАВДА (тянет перо к себе).
 
ИСТОРИЯ: О Господи!
 
  
Демосфен
 
 
 
На греческой площади людно.
 
Усталый и спавший с лица,
 
какой-то оратор приблудный
 
тревожит умы и сердца.
 
Афинское жаркое лето,
 
его не отыщешь, оно
 
давно уже кануло в Лету,
 
куда-то на самое дно.
 
 
 
Кольцом окружая столицу,
 
столетья над нею встают.
 
А там, у подножья, толпится
 
афинский рассеянный люд.
 
А в центре, как огненный кратер,
 
как пламя, что рвётся из тьмы,
 
грохочет, клокочет оратор,
 
тревожа сердца и умы.
 
 
 
Но что-то не видно тревоги,
 
скучает афинский народ
 
и прямо оратору в ноги
 
оливки лениво плюёт.
 
И зря вдохновения реки
 
струит исступлённый пророк…
 
Эх, греки, эх, древние греки,
 
вам даже и древность не впрок
 
 
  
Революционный сдержите шаг! [11]
 
* * *
 
 
Вот и рухнули преграды,
 
воссиял свободы дух.
 
Разбрелось по полю стадо,
 
Каждый сам себе пастух.
 
 
 
Но не одолел природы
 
возвышающий обман.
 
Так устроена свобода:
 
каждый сам себе баран.
 
 
* * *
 
 
Государство никак не уляжется
 
так, чтоб было удобно народу.
 
А народ всё никак не отважится
 
свой характер явить и природу.
 
 
 
Так всегда и водилось и водится:
 
правит бал то тиран, то урод.
 
А народ все никак не народится,
 
только делает вид, что живёт.
 
 
* * *
 
 
Насилие, насилие,
 
смешны твои усилия
 
скрывать своё бессилие,
 
пуская силу в ход.
 
 
 
Построивший Бастилию
 
окончил жизнь в Бастилии,
 
разрушивший Бастилию
 
взошёл на эшафот.
 
 
  
Мечта верховного главнокомандующего
 
 
 
Ходят люди по планете —
 
Ать-два! Ать-два!
 
Ходят взрослые и дети —
 
Ать-два! Ать-два!
 
Это главные слова.
 
Слушай общую команду!
 
Твёрже шаг! В затылок глянь!
 
Вдарь по нотам, музыканты!
 
Запевалы — песню грянь!
 
А иначе дело — дрянь.
 
Чижик-пыжик-забияка
 
на Фонтанке водку пил.
 
У попа была собака,
 
знаем, кто её убил.
 
Шире грудь! Металл во взоре!
 
Подтяни живот и зад!
 
Как там десять негритят?
 
Утонули на просторе?
 
Ать-два! Ать-два!
 
Остальное трын-трава.
 
Убирайся, лень, с дороги!
 
Прочь, тоска! Сомненье, брысь!
 
У кого устали ноги,
 
тот на руки становись!
 
Громче маршевые звуки!
 
Зорче глаз! Чётче шаг!
 
У кого устали руки,
 
следуй дальше на ушах!
 
Патриоты, диссиденты,
 
Все на марше — и вперед!
 
 
 
Есть мечта у президента
 
так построить весь народ.
 
 
  
Совет да любовь
 
 
 
Жил на свете султан по прозванью Карем.
 
У султана Карема имелся гарем:
 
шестьдесят четыре персоны,
 
все крикливы, блудливы и сонны.
 
Настоятель гарема красавец Селим,
 
называвший гарем не гарем, а «горим!»,
 
умолял султана Карема
 
отпустить его из гарема.
 
Он учиться хотел. Но султан отвечал:
 
«Что такое, Селим? Почему заскучал?
 
Ты, что предан работе всецело,
 
оставляешь любимое дело?
 
Каждый хочет учиться, — промолвил Карем,
 
но не это от нас ожидает гарем.
 
Об учении думать не время:
 
посмотри, что творится в гареме».
 
А в гареме такое, что бедный Селим
 
наводил бы порядок до самых седин.
 
Но собрал он сознательных женщин
 
и нарёк их советом старейшин.
 
Эти мудрые женщины, знавшие толк
 
в чувстве долга и в том, чего требует долг,
 
неусыпно и неустанно направляли желанья султана.
 
Только тех отбирал для султана совет,
 
кто имел и заслуги, и выслугу лет,
 
кто был сдержан, уравновешен,
 
в мыслях скромен и в страсти безгрешен.
 
И султан загрустил от порядков таких:
 
«Что-то стал ты, Селим, затирать молодых.
 
Правда, старость почтенна, но все же
 
ты дорогу давай молодёжи».
 
А Селим бы и рад продвигать молодёжь,
 
только где молодую такую возьмешь,
 
чтоб она подошла по заслугам
 
и годами была, как старуха?
 
И всё чаще султан уходил в кабинет,
 
говоря, что для радостей времени нет,
 
что в его, государевой, власти
 
не своё, а народное счастье.
 
Но заметил, заметил учёный совет:
 
он впускал посторонних к себе в кабинет
 
Стоит только окну раствориться,
 
как в окошко сигает девица.
 
Что тут можно добавить? Гарем под рукой,
 
а супруг изменяет гарему с другой.
 
Тут — открыто сказать не пора ли? —
 
возникает вопрос о морали.
 
Был с султаном серьёзный, большой разговор,
 
пригласили его на персидский ковёр,
 
попросив напрямик объясниться:
 
что он делает с этой девицей?
 
От такого вопроса увяла трава,
 
что-то мямлил султан, подбирая слова,
 
и о чём-то смущенно просил он…
 
Но любовь придала ему силы.
 
«Я люблю эту женщину! — крикнул Карем, —
 
и любить её буду до гроба!»
 
И султан распустил нелюбимый гарем,
 
а Селима послал на учёбу.