Лирика 30-х годов

  
Поединок
 
 
 
К нам в гости приходит мальчик
 
Со сросшимися бровями,
 
Пунцовый густой румянец
 
На смуглых его щеках.
 
Когда вы садитесь рядом,
 
Я чувствую, что меж вами
 
Я скучный, немножко лишний,
 
Педант в роговых очках.
 
 
 
Глаза твои лгать не могут.
 
Как много огня теперь в них!
 
А как они были тусклы…
 
Откуда же он воскрес?
 
Ах, этот румяный мальчик!
 
Итак, это мой соперник,
 
Итак, это мой Мартынов,
 
Итак, это мой Дантес!
 
 
 
Ну, что ж! Нас рассудит пара
 
Стволов роковых Лепажа
 
На дальней глухой полянке,
 
Под Мамонтовкой, в лесу.
 
Два вежливых секунданта,
 
Под горкой — два экипажа
 
Да седенький доктор в черном,
 
С очками на злом носу.
 
 
 
Послушай-ка, дорогая!
 
Над нами шумит эпоха,
 
И разве не наше сердце —
 
Арена ее борьбы?
 
Виновен ли этот мальчик
 
В проклятых палочках Коха,
 
Что ставило нездоровье
 
В колеса моей судьбы?
 
 
 
Наверно, он физкультурник,
 
Из тех, чья лихая стайка
 
Забила на стадионе
 
Испании два гола.
 
Как мягко и как свободно
 
Его голубая майка
 
Тугие гибкие плечи
 
Стянула и облегла!
 
 
 
А знаешь, мы не подымем
 
Стволов роковых Лепажа
 
На дальней глухой полянке,
 
Под Мамонтовкой, в лесу.
 
Я лучше приду к вам в гости
 
И, если позволишь, даже
 
Игрушку из Мосторгина
 
Дешевую принесу.
 
 
 
Твой сын, твой малыш безбровый,
 
Покоится в колыбели.
 
Он важно пускает слюни,
 
Вполне довольный собой.
 
Тебя ли мне ненавидеть
 
И ревновать к тебе ли?
 
Когда я так опечален
 
Твоей морщинкой любой?
 
 
 
Ему покажу я рожки,
 
Спрошу: «Как дела, Егорыч?»
 
И, мирно напившись чаю,
 
Пешком побреду домой,
 
Почуяв на сердце горечь,
 
Что наша любовь не вышла,
 
Что этот малыш — не мой.
 
 
  
Бродяга
 
 
 
Есть у каждого бродяги
 
Сундучок воспоминаний.
 
Пусть не верует бродяга
 
И ни в птичий грай, ни в чох,
 
Ни на призраки богатства
 
В тихом обмороке сна, ни
 
На вино не променяет
 
Он заветный сундучок.
 
 
 
Там за дружбою слежалой,
 
Под враждою закоптелой
 
Между чувств, что стали трухлой
 
Связкой высохших грибов,
 
Перевязана тесемкой
 
И в газете пожелтелой,
 
Как мышонок, притаилась
 
Неуклюжая любовь.
 
 
 
Если якорь брига выбран,
 
В кабачке распита брага,
 
Ставни синие забиты
 
Навсегда в родном дому, —
 
Уплывая, все раздарит
 
Собутыльникам бродяга,
 
Только этот желтый сверток
 
Не покажет никому…
 
 
 
Будет день: в борты, как в щеки,
 
Оплеухи волн забьют — и
 
«Все наверх! — засвищет боцман, —
 
К нам идет девятый вал!»
 
Перед тем, как твердо выйти
 
В шторм из маленькой каюты,
 
Развернет бродяга сверток,
 
Мокрый ворот разорвав.
 
 
 
И когда вода раздавит
 
В трюме крепкие бочонки, —
 
Он увидит, погружаясь
 
В атлантическую тьму:
 
Тонколицая колдунья,
 
Большеглазая девчонка
 
С фотографии грошовой
 
Улыбается ему.
 
 
  
«Оказалось, я не так уж молод…»
 
 
 
Оказалось, я не так уж молод;
 
Юность отшумела. Жизнь прошла.
 
До костей пронизывает холод,
 
Сердце замирает от тепла.
 
 
 
В час пирушки кажется хмельною
 
Даже рюмка слабого вина,
 
И коль шутит девушка со мною,
 
Все мне вспоминается жена.
 
 
  
Сердце
 
 
 
Дивчину пытает казак у плетня:
 
— Когда ж ты, Оксана, полюбишь меня?
 
Я саблей добуду для крали своей
 
И светлых цехинов и звонких рублей! —
 
Дивчина в ответ, заплетая косу:
 
— Про то мне ворожка гадала в лесу.
 
Пророчит она: мне полюбится тот,
 
Кто матери сердце мне в дар принесет.
 
Не надо цехинов, не надо рублей,
 
Дай сердце мне матери старой твоей.
 
Я пепел его настою на хмелю,
 
Настоя напьюсь — и тебя полюблю! —
 
Казак с того дня замолчал, захмурел,
 
Борща не хлебал, саламаты не ел.
 
Клинком разрубил он у матери грудь
 
И с ношей заветной отправился в путь:
 
Он сердце ее на цветном рушнике
 
Коханой приносит в косматой руке,
 
В пути у него помутилось в глазах,
 
Всходя на крылечко, споткнулся казак.
 
И матери сердце, упав на порог,
 
Спросило его: «Не ушибся, сынок?»
 
 
  
Грибоедов
 
 
 
Помыкает Паскевич,
 
Клевещет опальный Ермолов…
 
Что ж осталось ему?
 
Честолюбие, холод и злость.
 
От чиновных старух,
 
От язвительных светских уколов
 
Он в кибитке катит,
 
Опершись подбородком на трость.
 
На груди его орден.
 
Но, почестями опечален,
 
В спину ткнув ямщика,
 
Подбородок он прячет в фуляр.
 
Полно в прятки играть.
 
Чацкий он или только Молчалин —
 
Сей воитель в очках,
 
Прожектер,
 
Литератор,
 
Фигляр?
 
 
 
Прокляв английский клоб,
 
Нарядился в халат Чаадаев,
 
В сумасшедший колпак
 
И в моленной сидит, в бороде.
 
Дождик выровнял холмики
 
На островке Голодае,
 
Спят в земле декабристы,
 
И их отпевает… Фаддей!
 
 
 
От мечты о равенстве,
 
От фраз о свободе натуры
 
Узник главного штаба,
 
Российским послом состоя,
 
Он катит к азиатам
 
Взимать с Тегерана куруры,
 
Туркменчайским трактатом
 
Вколачивать ум в персиян.
 
 
 
Лишь упрятанный в ящик,
 
Всю горечь земную изведав,
 
Он вернется в Тифлис.
 
И, коня осадивший в грязи,
 
Некто спросит с коня:
 
— Что везете, друзья?
 
— Грибоеда.
 
Грибоеда везем! —
 
Пробормочет лениво грузин.
 
 
 
Кто же в ящике этом?
 
Ужели сей желчный скиталец?
 
Это тело смердит,
 
И торчит, указуя во тьму,
 
На нелепой дуэли
 
Нелепо простреленный палец
 
Длани, коей писалась
 
Комедия
 
«Горе уму».
 
 
 
И покуда всклокоченный
 
В сальной на вороте ризе
 
Поп армянский кадит
 
Над разбитой его головой —
 
Большеглазая девочка
 
Ждет его в дальнем Тебризе,
 
Тяжко носит дитя
 
И не знает,
 
Что стала вдовой.