Лирика 30-х годов

  
«Как след весла, от берега ушедший…»
 
 
 
Как след весла, от берега ушедший,
 
Как телеграфной рокоты струны,
 
Как птичий крик гортанный, сумасшедший,
 
Прощающийся с нами до весны,
 
 
 
Как радио, которых не услышат,
 
Как дальний путь почтовых голубей,
 
Как этот стих, что, задыхаясь, дышит,
 
Как я — в бессонных думах о тебе.
 
 
 
Но это все одной печали росчерк,
 
С которой я поистине дружу,
 
Попросишь ты: скажи еще попроще,
 
И я еще попроще расскажу.
 
 
 
Я говорю о мужестве разлуки,
 
Чтобы слезам свободы не давать,
 
Не будешь ты, заламывая руки,
 
Белее мела, падать на кровать.
 
 
 
Но ты, моя чудесная тревога,
 
Взглянув на небо, скажешь иногда:
 
Он видит ту же лунную дорогу
 
И те же звезды, словно изо льда!
 
 
  
Сентябрь
 
 
 
Едва плеснет в реке плотва,
 
Листва прошелестит едва,
 
Как будто дальний голос твой
 
Заговорил с листвой.
 
 
 
И тоньше листья, чем вчера,
 
И суше трав пучок,
 
И стали смуглы вечера,
 
Твоих смуглее щек.
 
 
 
И мрак вошел в ночей кольцо
 
Неотвратимо прост,
 
Как будто мне закрыл лицо
 
Весь мрак твоих волос.
 
 
  
«Стих может заболеть…»
 
 
 
Стих может заболеть
 
И ржавчиной покрыться
 
Иль потемнеть, как медь
 
Времен Аустерлица,
 
 
 
Иль съежиться, как мох,
 
Чтоб Севера сиянье —
 
Цветной переполох —
 
Светил ему в тумане.
 
 
 
И жаждой он томим,
 
Зарос ли повиликой,
 
Но он неизгоним
 
Из наших дней великих.
 
 
 
Он может нищим жить,
 
Как в струпьях, в строчках рваных,
 
Но нет ни капли лжи
 
В его глубоких ранах.
 
 
 
Ты можешь положить
 
На эти раны руку —
 
И на вопрос: «Скажи!» —
 
Ответит он, как другу:
 
 
 
«Я верен, как тебе,
 
Мое любивший слово,
 
Безжалостной судьбе
 
Столетья золотого!»
 
 
  
«Я люблю тебя той — без прически…»
 
 
 
Я люблю тебя той — без прически,
 
Без румян — перед ночи концом,
 
В черном блеске волос твоих жестких
 
С побледневшим и строгим лицом.
 
 
 
Но, отняв свои руки и губы,
 
Ты уходишь, ты вечно в пути,
 
А ведь сердце не может на убыль,
 
Как полночная встреча, идти.
 
 
 
Словно сон, что случайно вспугнули,
 
Ты уходишь, как сон, — в глубину
 
Чужедальних мелькающих улиц,
 
За страною меняешь страну.
 
 
 
Я дышал тобой в сумраке рыжем,
 
Что мучений любых горячей,
 
В раскаленных бульварах Парижа,
 
В синеве ленинградских ночей.
 
 
 
В крутизне закавказских нагорий,
 
В равнодушье московской зимы
 
Я дышал этой сладостью горя,
 
До которого дожили мы.
 
 
 
Где ж еще я тебя повстречаю,
 
Вновь увижу, как ты хороша?
 
Из какого ты мрака, отчаясь,
 
Улыбнешься, почти не дыша?
 
 
 
В суету и суровость дневную,
 
Посреди роковых новостей,
 
Я не сетую, я не ревную, —
 
Ты — мой хлеб в этот голод страстей.
 
 
  
«И встанет день, как дым, стеной…»
 
 
 
И встанет день, как дым, стеной,
 
   Уеду я домой,
 
Застелет [21] поезд ночь за мной
 
   Всю дымовой каймой.
 
 
 
Но если думаешь, что ты
 
   Исчезнешь в том дыму,
 
Что дым сотрет твои черты,
 
   Лишь дым я обниму…
 
 
 
В заката строгого резьбе,
 
   Одной тебе верны,
 
Твои мне скажут о тебе
 
   Норвежцы со стены.
 
 
 
Тебя в картине на стене
 
   Найду в домах у них,
 
И ты поднимешься ко мне
 
   Со дна стихов моих,
 
 
 
Ты будешь странствовать со мной,
 
   И я не отрекусь,
 
Какую б мне, как дым, волной
 
   Ни разводили грусть.
 
 
 
Если тебе не все равно,
 
   А путь ко мне не прост, —
 
Ты улыбнись мне хоть в окно
 
   За десять тысяч верст.
 
 
  
Дмитрий Кедрин
   
Тени
 
 
 
По рельсам бежала людская тень.
 
Ее перерезала тень трамвая.
 
Одна прокатилась в гремящий день,
 
Другая опять побежала — живая.
 
Ах, как хорошо в мире у теней.
 
В мире у людей умирают больней.
 
 
  
Кукла
 
 
 
Как темно в этом доме!
 
Тут царствует грузчик багровый,
 
Под нетрезвую руку
 
Тебя колотивший не раз…
 
На окне моем — кукла.
 
От этой красотки безбровой
 
Как тебе оторвать
 
Васильки загоревшихся глаз?
 
 
 
Что ж!
 
Прильни к моим стеклам
 
И красные пальчики высунь…
 
Пес мой куклу изгрыз,
 
На подстилке ее теребя.
 
Кукле много недель,
 
Кукла стала курносой и лысой.
 
Но не все ли равно?
 
Как она взволновала тебя!
 
 
 
Лишь однажды я видел:
 
Блистали в такой же заботе
 
Эти синие очи,
 
Когда у соседских ворот
 
Говорил с тобой мальчик,
 
Что в каменном доме напротив
 
Красный галстучек носит,
 
Задорные песни поет.
 
Как темно в этом доме!
 
Ворвись в эту нору сырую
 
Ты, о время мое!
 
Размечи этот нищий уют!
 
Тут дерутся мужчины,
 
Тут женщины тряпки воруют,
 
Сквернословят, судачат,
 
Юродствуют, плачут и пьют.
 
 
 
Дорогая моя!
 
Что же будет с тобою?
 
Неужели
 
И тебе между них
 
Суждена эта горькая часть?
 
Неужели и ты
 
В этой доле, что смерти тяжеле,
 
В девять — пить,
 
В десять — врать,
 
И в двенадцать
 
Научишься красть?
 
Неужели и ты
 
Погрузишься в попойку и в драку,
 
По намекам поймешь,
 
Что любовь твоя —
 
Ходкий товар,
 
Углем вычернишь брови,
 
Нацепишь на шею собаку,
 
Красный зонтик возьмешь
 
И пойдешь на Покровский бульвар?
 
 
 
Нет, моя дорогая!
 
Прекрасная нежность во взорах
 
Той великой страны,
 
Что качала твою колыбель!
 
След труда и борьбы —
 
На руке ее известь и порох,
 
И под этой рукой
 
Этой доли
 
Бояться тебе ль?
 
Для того ли, скажи,
 
Чтобы в ужасе
 
С черствою коркой
 
Ты бежала в чулан
 
Под хмельную отцовскую дичь, —
 
Надрывался Дзержинский,
 
Выкашливал легкие Горький,
 
Десять жизней людских
 
Отработал Владимир Ильич!
 
 
 
И когда сквозь дремоту
 
Опять я услышу, что начат
 
Полуночный содом,
 
И орет забулдыга-отец,
 
Что валится посуда,
 
И голос твой тоненький плачет, —
 
О терпенье мое,
 
Оборвешься же ты наконец!
 
И придут комсомольцы,
 
И пьяного грузчика свяжут,
 
И нагрянут в чулан,
 
Где ты дремлешь, свернувшись в калач,
 
И оденут тебя,
 
И возьмут твои вещи,
 
И скажут:
 
— Дорогая!
 
Пойдем,
 
Мы дадим тебе куклу.
 
Не плачь!