Лирика 30-х годов

  
Голубиная книга
 
 
 
В младенчестве я слышал много раз
 
Полузабытый прадедов рассказ
 
О книге сокровенной [16]… За рекою
 
Кровавый луч зари, бывало, чуть горит,
 
Уж спать пора, уж белой пеленою
 
С реки ползет туман и сердце леденит,
 
Уж бедный мир, забыв свои страданья,
 
Затихнул весь, и только вдалеке
 
Кузнечик, маленький работник мирозданья,
 
Все трудится, поет, не требуя вниманья, —
 
Один, на непонятном языке…
 
О тихий час, начало летней ночи!
 
Деревня в сумерках. И возле темных хат
 
Седые пахари, полузакрывши очи,
 
На бревнах еле слышно говорят.
 
 
 
И вижу я сквозь темноту ночную,
 
Когда огонь над трубкой вспыхнет вдруг,
 
То спутанную бороду седую,
 
То жилы выпуклые истомленных рук,
 
И слышу я знакомое сказанье,
 
Как правда кривду вызвала на бой,
 
Как одолела кривда, и крестьяне
 
С тех пор живут обижены судьбой.
 
Лишь далеко на океане-море,
 
На белом камне, посредине вод,
 
Сияет книга в золотом уборе,
 
Лучами упираясь в небосвод.
 
Та книга выпала из некой грозной тучи,
 
Все буквы в ней цветами проросли,
 
И в ней написана рукой судеб могучей
 
Вся правда сокровенная земли.
 
Но семь на ней повешено печатей,
 
И семь зверей ту книгу стерегут,
 
И велено до той поры молчать ей,
 
Пока печати в бездну не спадут.
 
 
 
А ночь горит над тихою землею,
 
Дрожащим светом залиты поля,
 
И высоко плывут над головою
 
Туманные ночные тополя.
 
Как сказка — мир. Сказания народа,
 
Их мудрость темная, но милая вдвойне,
 
Как эта древняя могучая природа,
 
С младенчества запали в душу мне…
 
 
 
Где ты, старик, рассказчик мой ночной?
 
Мечтал ли ты о правде трудовой
 
И верил ли в годину искупленья?
 
Не знаю я… Ты умер, наг и сир,
 
И над тобою, полные кипенья,
 
Давно шумят иные поколенья,
 
Угрюмый перестраивая мир.
 
 
  
Метаморфозы
 
 
 
Как мир меняется! И как я сам меняюсь!
 
Лишь именем одним я называюсь, —
 
На самом деле то, что именуют мной, —
 
Не я один. Нас много. Я — живой.
 
Чтоб кровь моя остынуть не успела,
 
Я умирал не раз. О, сколько мертвых тел
 
Я отделил от собственного тела!
 
И если б только разум мой прозрел
 
И в землю устремил пронзительное око,
 
Он увидал бы там, среди могил, глубоко
 
Лежащего меня. Он показал бы мне
 
Меня, колеблемого на морской волне,
 
Меня, летящего по ветру в край незримый,
 
Мой бедный прах, когда-то так любимый.
 
 
 
А я все жив! Все чище и полней
 
Объемлет дух скопленье чудных тварей.
 
Жива природа. Жив среди камней
 
И злак живой и мертвый мой гербарий.
 
Звено в звено и форма в форму. Мир
 
Во всей его живой архитектуре —
 
Орган поющий, море труб, клавир,
 
Не умирающий ни в радости, ни в буре.
 
 
 
Как все меняется! Что было раньше птицей,
 
Теперь лежит написанной страницей;
 
Мысль некогда была простым цветком,
 
Поэма шествовала медленным быком;
 
А то, что было мною, то, быть может,
 
Опять растет и мир растений множит.
 
 
 
Вот так, с трудом пытаясь развивать
 
Как бы клубок какой-то сложной пряжи,
 
Вдруг и увидишь то, что должно называть
 
Бессмертием. О, суеверья наши!
 
 
  
Лесное озеро
 
 
 
Опять мне блеснула, окована сном,
 
Хрустальная чаша во мраке лесном.
 
 
 
Сквозь битвы деревьев и волчьи сраженья,
 
Где пьют насекомые сок из растенья,
 
Где буйствуют стебли и стонут цветы,
 
Где хищная тварями правит природа,
 
Пробрался к тебе я и замер у входа,
 
Раздвинув руками сухие кусты.
 
 
 
В венце из кувшинок, в уборе осок,
 
В сухом ожерелье растительных дудок
 
Лежал целомудренной влаги кусок,
 
Убежище рыб и пристанище уток.
 
 
 
Но странно, как тихо и важно кругом!
 
Откуда в трущобах такое величье?
 
Зачем не беснуется полчище птичье,
 
Но спит, убаюкано сладостным сном?
 
Один лишь кулик на судьбу негодует
 
И в дудку растенья бессмысленно дует.
 
 
 
И озеро в тихом вечернем огне
 
Лежит в глубине, неподвижно сияя,
 
И сосны, как свечи, стоят в вышине,
 
Смыкаясь рядами от края до края.
 
 
 
Бездонная чаша прозрачной воды
 
Сияла и мыслила мыслью отдельной.
 
Так око больного в тоске беспредельной
 
При первом сиянье вечерней звезды,
 
Уже не сочувствуя телу больному,
 
Горит, устремленное к небу ночному.
 
И толпы животных и диких зверей,
 
Просунув сквозь елки рогатые лица,
 
К источнику правды, к купели своей
 
Склонялись воды животворной напиться.
 
 
  
Соловей
 
 
 
Уже умолкала лесная капелла.
 
Едва открывал свое горлышко чижик.
 
В коронке листов соловьиное тело
 
Одно, не смолкая, над миром звенело.
 
Чем больше я гнал вас, коварные страсти,
 
Тем меньше я мог насмехаться над вами.
 
В твоей ли, пичужка ничтожная, власти
 
Безмолвствовать в этом сияющем храме?
 
Косые лучи, ударяя в поверхность
 
Прохладных листов, улетали в пространство.
 
Чем больше тебя я испытывал, верность,
 
Тем меньше я верил в твое постоянство.
 
А ты, соловей, пригвожденный к искусству,
 
В свою Клеопатру влюбленный Антоний,
 
Как мог ты довериться, бешеный, чувству,
 
Как мог ты увлечься любовной погоней?
 
Зачем, покидая вечерние рощи,
 
Ты сердце мое разрываешь на части?
 
Я болен тобою, а было бы проще
 
Расстаться с тобою, уйти от напасти.
 
Уж так, видно, мир этот создан, чтоб звери,
 
Родители первых пустынных симфоний,
 
Твои восклицанья услышав в пещере,
 
Мычали и выли: «Антоний! Антоний!»