Стихотворения и поэмы

  
30
 
КС После строфы 1.
 
 
Если будни гремят Карманьолой,
 
Если ветер уходит на юг,
 
Даже губы девчонки веселой
 
Непонятные песни поют.
 
 
После строфы 3.
 
 
Среди низкого моря и мрака
 
Не гремит, спотыкаясь, джазбанд,
 
Только вспыхнут огни Скаггерака,
 
Легкой тенью пройдет Гельголанд.
 
 
Вместо строфы 5.
 
 
А в смятенья глухих переулков
 
Ночь разводит мосты, и опять
 
Там, где стынут дороги на Пулков,
 
Паренька дожидается мать.
 
 
  
31
 
«Звезда», 1928. № 1.
 
 
От сумерек мира в немыслимом сходстве,
 
Сменяя обличье наречий и карт,
 
Не тенью на стены бросается отсвет
 
Булонского леса, Монмартра, мансард.
 
 
 
Нет! Живопись эта кружит, как в серсо, —
 
Квадратики, ромбы и кубы,
 
Пока прижимает к тебе Пикассо
 
Свои лиловатые губы,
 
 
 
Покуда синеет, покуда рассвет
 
На тысячу красок перебран,
 
Меняясь в наклейках и тая в росе
 
Над фабрикой «Хорто-дель-Эбро».
 
 
 
Вот сумерки века, искусства распад,
 
Немыслимый уговор братский,
 
Когда и палитры стучат невпопад,
 
И глохнут неверные краски.
 
 
 
Но всё же люблю я весь этот разор,
 
Размытые суриком тропы,
 
Где падает море от черных озер
 
На плоские крыши Европы.
 
 
 
Преддверие века, Марат и Конвент,
 
Сюда не доходят корнями,
 
И только спадает в узорной канве
 
Зеленый и синий орнамент,
 
 
 
Да плечи натурщиц, да розовый брод,
 
Да черного дерева контур,
 
В котором, как маятник, взад и вперед,
 
На ветке качается кондор.
 
 
 
Анютины глазки, к тюльпану тюльпан,
 
Петлицы драгунского смотра,
 
Но сразу врывается с песней толпа
 
В кромешный покой натюрморта.
 
 
 
От брамселей смятых, от низких бортов,
 
От мачт розоватого цвета,
 
Как песня, скользнувших с Марселя, с Бордо
 
За четверть часа до рассвета.
 
 
 
Что это? «Стремится душа в примитив»?
 
Бьют склянки, качается море,
 
И сразу спадает дикарский мотив,
 
Походная песня Маори.
 
 
 
Рубеж океанов. Гоген! Это ты,
 
Работа без срока, без пауз,
 
И легче, чем краска, врастает в холсты
 
Линейный стремительный пафос.
 
 
 
Но всё же от Лувра качается дым,
 
Горчит и мельчит непрестанно,
 
Хрипит перерезанным горлом твоим,
 
Пугает упорство Сезанна.
 
 
 
Искусство не медлит, а значит, оно
 
Для Франции слишком опасно,
 
И каждый из тех, кто свергает канон,
 
Не сын ей при жизни, а пасынок.
 
 
 
Я вышел шатаясь, и сразу насквозь
 
До края проняло гитарой.
 
На заячью шапку пахнуло Москвой,
 
Как своды Блаженного, старой.
 
 
 
Там падают струны, там глохнет бильярд,
 
Чадят папиросами «Ира»,
 
Притоны и церкви московских бояр,
 
Всё столпотворение мира.
 
 
 
Но сразу за этим развалом — закат
 
И песня про рыжего Джона,
 
И долго на город глядят свысока
 
Щербатые трубы Гужона.
 
 
1927
 
  
33
 
«Новый мир», 1928, № 10.
 
 
Привычка фамильярничать с героем,
 
Быть с ним на ты и свысока
 
Глядеть на жизнь его, на мелкие забавы,
 
На самую любовь героя к героине —
 
Уже давно вошла в литературу.
 
 
 
Конечно, нет рецептов, по которым
 
Смогли бы мы живописать героя,
 
Как нет, понятно, точных указаний
 
На все детали в нашем ремесле.
 
 
 
Но слышишь, как классической повадкой
 
Над паводком всех наших пресных рек,
 
Над полупресной бурей с Финского залива,
 
Над льдами в Северном Полярном море
 
Встает совсем особенный герой.
 
 
 
Когда в пятнадцатом столетья герцог Альба
 
Вошел с солдатами своими в Нидерланды,
 
В страну, где на горшке,
 
На пузыре свином,
 
На тонкой камышинке
 
Наигрывали роковые песни
 
Столетиям, идущим под уклон, —
 
Один из тех полков, которые жестокость
 
Неистового герцога узнали, восстал
 
И перешел к врагам, чтобы сражаться
 
Под знаменем мятежных Нидерланд.
 
 
 
Спешило поздней ночью донесенье
 
Полковнику восставшего полка:
 
«Полковник! Вы и каждый из вашего отряда,
 
Попавшийся мне в руки,
 
Повешен будет палачом отменным
 
На первом подвернувшемся столбе».
 
 
 
Полковник оглянулся:
 
Дорожные качалися столбы,
 
И от зеленых перекладин лип
 
Ложилась тень на узкую дорогу,
 
Но пар вставал от розовых подпалин
 
Замученных и пристальных коней,
 
А волонтер сидел на барабане,
 
Трактирщицу взыскательно обняв.
 
 
 
И написал тогда в ответ полковник:
 
«Я облегчаю ваш непроходимый труд,
 
Любой солдат из нашего полка отныне будет
 
Носить с собой веревку, гвозди к ней
 
И весь набор, потребный палачу
 
Для скорого свершенья приговора».
 
 
 
Полковник знал, что делал, — ни один солдат
 
Не сдался в плен живым, а большинство
 
Оставшихся в строю — после конца войны
 
Носили на плече, как знак кромешной славы,
 
С веревкой крепкою два ржавые гвоздя.
 
 
 
Должно быть, такова всегда судьба героев:
 
Узнав лицо беды, лицом к лицу
 
Смотреть на смерть и солнце,
 
Не отводя глаза
 
От черного слепительного света.
 
 
 
И мой герой — не малохольный мальчик,
 
Не меланхолик с тростью и плащом,
 
Не продувной гуляка, о котором
 
Кругом дурная песенка бежит.
 
 
 
Нет, человек обыденных примет,
 
Невзрачного геройства,
 
Не ради славы и жизнь саму приемлющий
 
И смерть,
 
Но делающий подвиг потому,
 
Что иначе он поступить не может, —
 
Единственный понятный мне герой.
 
 
 
Он за станком в тяжелой индустрии,
 
Он за кайлой на горных приисках,
 
Он плуг ведет по всем полям Союза,
 
Он — кочегар, он — летчик, он проходит
 
Сквозь жаркие теснины океана,
 
Сквозь духоту всех четырех стихий.
 
Но мы пока в глуши
 
Блуждаем между четырех деревьев
 
И неумело создаем героев.
 
Они у нас приглажены Наведен
 
На них известный лоск Они решают
 
Вопросы пола, влюбляются, страдают
 
На фоне модной, несомненно, темы.
 
И пафос весь уходит на любовь.
 
 
 
И вот живет писчебумажный мир:
 
Героя в чернильный ад ввергают за грехи
 
И в картонажный рай за доблести возводят.
 
 
 
Слепая ночь восходит над Европой,
 
Заря шумит над нашею страной.
 
Уже идет герой в литературу прозы,
 
Сквозь дым и гарь, сквозь корректуры,
 
Как через весь громоздкий этот мир.
 
 
1927