Европейские поэты Возрождения

* * *
 
 
Старайся крылья не испачкать клеем,
 
Кто угодил в любовный клей стопой.
 
По мненью мудрых (мы ж свое имеем),
 
Любовь всегда кончается бедой,
 
И пожинаем мы, что сами сеем,
 
Не на манер Роланда, так на свой.
 
Терять себя, терять из-за другого —
 
Не в том ли верх безумия людского!
 
 
 
Во что ни выливалось бы оно,
 
Одна и та же у него причина.
 
Из этой чащи выйти мудрено,
 
Туда ль, сюда бросайся — все едино.
 
Замечу в заключение одно,
 
Чтоб выглядела полною картина:
 
Кто продолжает и на склоне дней
 
Любить — и мук достоин и цепей.
 
 
 
Мне скажут: «Ты? И вдруг нравоученья
 
Подобные! Ты о себе забыл».
 
Признаться, я в минуту просветленья
 
Свой приговор любви произносил.
 
Что до меня, то жажду исцеленья,
 
Стремясь к свободе из последних сил,
 
Но слишком глубоко болезнь гнездится,
 
Чтоб можно было сразу исцелиться.
 
 
* * *
 
 
Сквозь полымем охваченный простор
 
До новой тверди кони их домчали
 
И понесли к Лупе во весь опор
 
Пространством гладким, наподобье стали
 
Лишенной даже неприметных пор.
 
Уступит по величине едва ли
 
Луна последнему средь прочих мест —
 
Земле, включая океаи окрест.
 
 
 
Астольф застыл в глубоком изумленье:
 
Его Луны размеры потрясли,
 
Ничтожно малой в нашем представленье
 
Когда мы смотрим на нее с Земли,
 
И то, что можно лишь при остром зренье
 
От моря сушу отличить вдали,
 
Которые, не обладая светом,
 
Едва видны при расстоянье этом.
 
 
 
Другие реки и долины рек
 
И не такие, как у нас, вершины,
 
Попав туда, откроет человек;
 
Там в деревнях чертоги-исполины,
 
Каких Астольф не видывал вовек,
 
Хоть странствуют немало паладины;
 
И нимфы круглый год, не то что тут,
 
В непроходимых чащах зверя бьют.
 
 
 
Тем временем Астольфу, как мы знаем,
 
Приглядываться некогда к Луне;
 
Спешит он, нетерпением снедаем,
 
Вослед вождю к долине, в глубине
 
Которой все, что мы внизу теряем
 
Не по своей и по своей вине,
 
Хранится, в том числе и те пропажи,
 
О коих мы не вспоминаем даже.
 
 
 
Не только о богатствах речь идет
 
И царствах, чей удел иных тревожит,
 
Но и о том, что Случай не дает
 
И что однажды отобрать не может.
 
Там в изобилье слава и почет,
 
Которые незримо Время гложет,
 
И грешных нас обеты, и мольбы,
 
И жалобы на произвол Судьбы.
 
 
 
Там слезы незадачливых влюбленных,
 
Проигранные в карты вечера,
 
Досуги при делах незавершенных,
 
На что у нас невежды мастера.
 
А сколько планов неосуществленных,
 
Пустых надежд! Подобного добра
 
Хоть отбавляй в диковинной долине.
 
Что потеряешь — там ищи отныне.
 
 
 
Знай паладин по сторопам смотри
 
Да слушай поясненья Иоанна.
 
Вот пузыри ои видит, и внутри
 
Как будто кто-то ропщет беспрестанно.
 
Он узнает, спросив про пузыри,
 
Что перед ним державы, как ни странно,
 
Лидийцев, персов, греков и других —
 
Ну как их там — с былым величьем их.
 
 
 
Крючки он примечает золотые,
 
Которые не что иное есть,
 
Как подношенья — подкупы прямые,
 
Дабы в доверье к сильным мира влезть.
 
Про сети вопрошает он густые
 
И узнает в ответ, что это лесть.
 
А вот, подобны лопнувшим цикадам,
 
Владыкам оды, женам их и чадам.
 
 
 
Имеют форму золотых оков
 
Лишенные взаимности любови.
 
Вот когти беспощадные орлов —
 
Подручных власть, которых наготове
 
Владыки держат. Вот гора мехов,
 
Где столько дыма, сколько в добром слове,
 
Что от синьора слышит ганимед,
 
Покуда ганимед во цвете лет.
 
 
 
Несметных зрит Астольф сокровищ горы
 
Под сенью грозных некогда бойниц:
 
Нарушенные это договоры
 
И козни, не имевшие границ.
 
Вот перед ним мошенники и воры
 
В обличье змей с головками юниц,
 
Вот царедворцы, что уже не в силе,—
 
Разбитые бутылки и бутыли.
 
 
 
Он видит суп, что по земле течет,
 
И мудреца о нем пытает кстати.
 
«Наследство это, — отвечает тот,—
 
Живым напоминанье об утрате».
 
И вдруг цветы — зловонье в ноздри бьет
 
При сладостном когда-то аромате.
 
Цветочки эти (каюсь, божий раб) —
 
Дар Константина одному из пап.
 
 
 
Охапки сучьев с легким слоем клея —
 
Былая ваша, дамы, красота.
 
Все перечесть — напрасная затея,
 
Поскольку песня прозе не чета.
 
Добром, что мы транжирим, не жалея,
 
Забита до отказа местность та,
 
Где лишь безумства галл не обнаружит:
 
Безумию Земля твердыней служит.
 
 
 
И, сам с делами не спеша подчас
 
И дни бесплодно проводя порою,
 
На них пришлец не задержал бы глаз,
 
Когда б не вождь. И вдруг перед собою
 
Он видит то, что каждому из нас,
 
Как мы считаем, дал господь с лихвою:
 
О здравом смысле, о рассудке речь,
 
Который нам всего трудней сберечь.
 
 
 
Он оказался жидкостью летучей,
 
И посему хранится в склянках он
 
Различного размера: всякий случай,
 
Видать, отдельно взвешен и решен.
 
В одной из многих склянок ум могучий
 
Анжерского безумца заключен;
 
Она крупнее прочих, и к тому же
 
Роланда имя значится снаружи.
 
 
 
На каждой — надпись с именем того,
 
Чей здравый смысл закупорен в сосуде.
 
Порядочную долю своего
 
Нашел француз, в огромной роясь груде.
 
Но нет, не это потрясло его:
 
Он полагал — ему известны люди,
 
Что здравым смыслом именно сильны,
 
Так чем же склянки их тогда полны?
 
 
 
Лишаются рассудка — кто влюбившись,
 
Кто подчинив сокровищам мечты,
 
Кто глупостями магии прельстившись,
 
Кто возомнив, что звезды с высоты
 
Хватать нетрудно, кто вооружившись
 
Софистикой, а кто свои холсты
 
Малюя; надобно сказать при этом,
 
Что больше прочих не везет поэтам.
 
 
 
Астольф решился свой рассудок взять —
 
Конечно, с разрешения святого —
 
И склянку к носу, сняв с нее печать,
 
Поднес, и в нем хозяина былого
 
Не мог состав летучий не признать.
 
С тех пор, когда Турпину верить, снова
 
Премудрым долго оставался галл,
 
Покуда разум вновь не потерял.
 
 
 
Потом он склянку, что других полнее
 
И больше, взял, чтоб зравый смысл вернуть
 
Роланду. Оказалась тяжелее
 
Она, чем думал он. В обратный путь
 
Пора: он хочет графу поскорее
 
Несчастному помочь, но заглянуть
 
Апостол предлагает по дороге
 
В таинственный дворец. Его чертоги
 
 
 
Полны куделей шелка, шерсти, льна,
 
Которых часть для глаз приятна цветом,
 
Других окраска — чересчур мрачна.
 
Вот первый зал. Старуха в зале этом
 
Обводит нить вокруг веретена;
 
Так на Земле у нас крестьянки летом
 
Над коконами новыми сидят
 
И влажные останки потрошат.
 
 
 
Другая успевает еле-еле
 
За первою; обязанность другой —
 
Заранее красивые кудели
 
От некрасивых отделять. «Постой,
 
Я ничего не смыслю в этом деле»,—
 
Сказал Астольф, и отвечал святой:
 
«Узнай, что эти женщины седые,
 
Как должно Паркам, дни прядут людские.
 
 
 
Людскому веку по величине
 
Равна кудель, и Смерть с Природой, зная
 
О роковом для человека дне,
 
Блюдут его, отсрочек не давая.
 
Скажу тебе о лучшем волокне —
 
Оно идет на украшенье рая,
 
А худшее для грешников прядут,
 
Что лишь таких заслуживают пут».