Кобзарь

1857, 8 декабря,
Нижний Новгород
  
ЮРОДИВЫЙ
 
 
 
Во дни фельдфебеля-царя
 
Капрал Гаврилович Безрукий
 
Да унтер пьяный Долгорукий
 
Украиной правили. Добра
 
Они изрядно натворили, —
 
Немало в рекруты забрили
 
Людей сатрапы-унтера.
 
Особенно капрал Гаврилыч
 
Вдвоем с ефрейтором своим,
 
Отменно шустрым и лихим,
 
Так весь народ замуштровали,
 
Что сам фельдфебель любовались
 
Муштровкою и всем другим
 
И «благосклонны пребывали
 
Всегда к ефрейторам своим».
 
А мы смотрели и молчали,
 
Да молча мы скребли чубы, —
 
Немые, подлые рабы,
 
Холопы царские, лакеи
 
Капрала пьяного! Не вам,
 
Не вам, расшитые ливреи,
 
Доносчики и фарисеи,
 
За правду пресвятую встать
 
И за свободу! Распинать,
 
А не любить учились брата!
 
О род презренный и проклятый,
 
Когда издохнешь ты? Когда
 
И мы дождемся Вашингтона
 
И правды нового закона?
 
Дождемся, верю! Будем ждать!
 
Не сотни вас, а миллионы
 
Полян, дулебов и древлян
 
Гаврилыч гнул во время оно;
 
А вас, почтенных киевлян,
 
И ваших милых киевлянок
 
Отдал своим профосам пьяным
 
В батрачки тот сатрап-капрал, —
 
Вам горя мало! А меж вами
 
Нашелся все же некий малый,
 
Такой чудак-оригинал,
 
Что в церкви… в морду дал капралу,
 
И зажило — как не бывало,
 
Как на собаке.
 
Так-то так!
 
Нашелся все ж один казак
 
Из многотысячного люда,
 
Что всю империю смутил,
 
Сатрапу в морду закатил.
 
А вы, юродствуя, покуда
 
Был не совсем здоров капрал,
 
Юродивым тут нарекли вы
 
Святого рыцаря. А бывый
 
Фельдфебель ваш Сарданапал
 
Послал на каторгу святого,
 
А для побитого, седого
 
Сатрапа «вечно» пребывал
 
Преблагосклонным…
 
И другого
 
Не вышло ничего. И драму
 
По закоулкам темным самым
 
На свалку вынесли. А я…
 
О ясная звезда моя!
 
Меня из пут освобождая,
 
Ведешь на свалку к Николаю,
 
Над этой ямой выгребной
 
Огонь ты разливаешь свой
 
Животворящий. В смрадном хламе
 
Передо мной встают столпами
 
Его безбожные дела…
 
Безбожный царь, источник зла,
 
Гонитель правды, кат жестокий,
 
Что натворил ты на земле!
 
А ты, всевидящее око!
 
Знать, проглядел твой взор высокий,
 
Как сотнями в оковах гнали
 
И Сибирь невольников святых?
 
Как истязали, распинали
 
И вешали?! А ты не знало?
 
Ты видело мученья их
 
И не ослепло?! Око, око!
 
Не очень видишь ты глубоко!
 
Ты спишь в киоте, а цари…
 
Да чур проклятым тем неронам!
 
Пусть тешатся кандальным звоном, —
 
Я думой полечу в Сибирь,
 
Я за Байкалом гляну в горы,
 
В пещеры темные и норы
 
Без дна, глубокие, и вас,
 
Поборников священной воли,
 
Из тьмы, из смрада и неволи
 
Царям и людям напоказ
 
Вперед вас выведу, суровых,
 
Рядами длинными, в оковах…
 
 
Нижний Новгород, 1857
  
ДОЛЯ
 
 
 
Ты не лукавила со много,
 
Ты другом стала и сестрою
 
Мне, бедному. Меня взяла
 
Ты за ребяческую руку,
 
II к пьяному дьячку свела,
 
И отдала ему в науку.
 
«Учись! Когда-нибудь, малыш,
 
И выйдем в люди», — ты сказала.
 
Я и послушался, глядишь —
 
II выучился. Ты ж солгала.
 
Да что! Куда уж в люди нам!
 
Мы не лукавили с тобою,
 
Мы прямо шли, и ни зерна
 
У нас неправды за собою.
 
Пойдем же, долюшка моя!
 
О друг мой бедный, нелукавый!
 
Пойдем же дальше, дальше слава,
 
А слава — заповедь моя.
 
 
Нижний Новгород,1858, 9 февраля
  
МУЗА
 
 
 
А ты, пречистая, святая,
 
Подруга Феба молодая!
 
Меня ты на руки взяла
 
И в даль степную унесла,
 
И на кургане среди поля,
 
Как волю, чистое раздолье
 
Седым туманом повила,
 
И пеленала, и ласкала,
 
И чары деяла… И я…
 
Мой друг, волшебница моя!
 
Ты мне повсюду помогала,
 
Заботой нежной окружала.
 
В степи, безлюдной и немой,
 
В далекой неволе
 
Ты сияла, красовалась,
 
Как цветок средь поля!
 
Из казармы душной, грязной
 
Чистою, святою
 
Пташечкою вылетела
 
И вдруг надо мною
 
Полетела и запела…
 
Золотые крылья
 
Животворною водою
 
Душу окропили.
 
И я живу, и надо мною
 
Своею божьей красотою
 
Сияешь ты, звезда моя,
 
Моя наставница святая!
 
Моя ты доля молодая!
 
Не оставляй меня. В ночи,
 
И днем, и в утреннем тумане
 
Ты надо мной витай, учи,
 
Учи нелживыми устами
 
Вещать лишь правду в наши дни,
 
Молитвой сердце облегчая.
 
Когда ж умру, моя святая,
 
Моя родная! — схорони
 
Сама ты горемыку-сына
 
И хоть слезу, мой друг единый,
 
Из глаз бессмертных урони.