Кобзарь

Кос-Арал, 1848
  
«Спит отец мой в могиле…»
 
* * *
 
 
«Спит отец мой в могиле,
 
Мать-старуха скончалась,
 
Без совета, без помощи
 
Я на свете осталась.
 
Где я горе спрячу,
 
Где найду удачу?
 
Пойду ли батрачить,
 
Дома ли поплачу?
 
Ой, пойду, пойду в дуброву,
 
Посажу я мяту,
 
Если примется, не брошу
 
Я родимой хаты.
 
Придет в хату мой желанный,
 
Хозяйничать будем.
 
А не примется — пойду я
 
Искать счастья к людям».
 
Принялась в дуброве мята,
 
Растет-зеленеет.
 
А девушка в чужих людях
 
Чахнет и дурнеет.
 
 
Кос-Арал, 1848
  
«Из похода не вернулся…»
 
* * *
 
 
Из похода не вернулся
 
Гусарик-москаль.
 
Что ж он так мне приглянулся?
 
Что ж мне его жаль?
 
Оттого ль, что черноусый,
 
Что в жупан одет он куцый,
 
Что Машею звал?
 
Нет, не это грусть наводит, —
 
Красота моя уходит,
 
Замуж не берут.
 
А дивчата, как сойдутся,
 
Всё, проклятые, смеются,
 
Гусаркой зовут.
 
 
Кос-Арал, 1848
  
«Во граде Вильно достославном…»
 
* * *
 
 
Во граде Вильно достославном
 
Вот что произошло недавно…
 
Тогда стоял… Но трудно мне
 
В поэму втиснуть это слово…
 
Тогда в просторный и суровый
 
Он превращен был лазарет,
 
А бакалавров разогнали
 
За то, что шапок не ломали
 
Пред Острой брамой… Что дурак,
 
Заметно сразу, но никак
 
Назвать не смею, правый боже,
 
Того студента — ну, так что же?
 
То был сын ясновельможный
 
Литовской графини:
 
Мать заботилась о милом,
 
Единственном сыне.
 
Не как пан дитя училось
 
И шапку снимало
 
В Острой браме; было б ладно,
 
Да беда настала!
 
Он влюбился не на шутку,
 
Был молод, сердешный,
 
Выбрал юную еврейку
 
И хотел, конечно,
 
Тайну соблюдая,
 
Чтоб не знала мать родная,
 
На красавице жениться.
 
Вот была какая —
 
Та еврейка. Все сидела
 
До глубокой ночи
 
Пред окном и утирала
 
Печальные очи…
 
И она его любила,
 
И страх как любила.
 
На бульвар гулять ходила
 
И в школу ходила
 
Все с отцом. И что тут делать
 
С долею проклятой?
 
А банкир один из Любска [23]
 
Евреечку сватал.
 
Что же делать тут влюбленным, —
 
Идти в Запрет детям?
 
Утопиться? Без еврейки
 
Не житье на свете
 
Юноше. Старик проклятый
 
Знать того не знает,
 
Дочь единственную крепко
 
Дома запирает.
 
Как идет он утром в лавку, —
 
Сторожила б строже,
 
Нанимает Рухлю. Что же!
 
Рухля не поможет.
 
Где девушка эту книгу,
 
Где роман читала —
 
С тонкой лестницей из шелка, —
 
И Рухля не знала.
 
Может, сама догадалась,
 
Только так случилось,
 
Что себе сплела такую ж
 
И в ночи спустилась
 
Вниз, на улицу, к студенту.
 
Тут бы им скрываться,
 
А они (понятно — дети)
 
Сразу — целоваться
 
У ворот немедля стали.
 
А отец тут вскоре
 
Как безумный выбегает
 
С топором. Ой, горе,
 
Горе матери несчастной!
 
Сына не зови ты:
 
На улице валяется
 
Сынок твой убитый.
 
Он погублен изувером.
 
Горе приключилось!
 
Евреечка (что за сила
 
В девушке открылась?)
 
Бросилась, топор схватила
 
И по обух живо
 
В грудь отцовскую всадила.
 
Вот такое диво
 
В старом городе преславном,
 
В Вильне приключилось.
 
И дивились долго люди,
 
Где же притаилась
 
Евреечка та, гадюка,
 
Что отца убила?
 
В Вилии она тихонько
 
Ночью утопилась.
 
И нашли ее в Закрете;
 
Там и закопали.
 
А графиня без сыночка
 
Осталась в печали,
 
В Рим уехала, я слышал,
 
Да там и осталась,
 
Да с маркизом неким нищим,
 
Молвят, обвенчалась.
 
Может, люди лгут — не знаю, —
 
На то они люди,
 
И вдовицу не забудут
 
И всегда осудят!
 
 
Кос-Арал, 1848
  
«Заслонило черной тучей…»
 
* * *
 
 
Заслонило черной тучей
 
Да белую тучу.
 
Вышли с турками татары
 
Бедой неминучей,
 
Из Полесья шляхта лезет,
 
А гетман-попович
 
С Ромоданом напирает,
 
Глупый Самойлович!
 
Будто вороны да галки
 
Со всего со свету
 
Рвут и тащат Украину…
 
Чигирине, где ты?
 
Где ты, старый Дорошенко,
 
Запорожский рыцарь?
 
Захворал ты иль боишься
 
С вороньем сразиться?
 
И заплакал Дорошенко
 
От тоски-кручины:
 
«Не боюсь я, атаманы, —
 
Жалко Украину.
 
Не развею вражью силу
 
И не стану драться!..
 
Булаву мою возьмите
 
Гетманскую, братцы!
 
Отнесите москвитянам:
 
Пусть Москва узнает,
 
Что ей старый Дорошенко
 
Больше не мешает.
 
А я что же, запорожцы?
 
Я надену рясу,
 
Буду бить себе поклоны
 
У святого Спаса».
 
Зазвонили колокольни,
 
Пушки грохотали…
 
В два отряда заднепровцы
 
С москалями стали
 
На всю милю.
 
Показали Булаву народу…
 
Будет пить тебе, казаче,
 
Из Тясмина воду.
 
Положили булаву ту
 
Поповичу в ноги…
 
В монастырь иди, казаче.
 
Думай там о боге!
 
Не пустили Дорошенко
 
И в рясе узнали:
 
В кандалы его забили,
 
В Сосницу услали,
 
А оттуда в Ярополче [24] —
 
Будешь ты спокоен…
 
Вот, брат, что с тобою сталось,
 
Запорожский воин…
 
Выглянуло из-за тучи
 
Солнце над Чигрином.
 
Пошли турки и татары
 
Домой с Украины.
 
Ляхи со своим Чарнецким,
 
С поганым Степаном,
 
Подпалили церковь божью.
 
И кости Богдана
 
Да Тимоша в Субботове
 
Сожгли озверело
 
И ушли, как будто сделав
 
Божеское дело.
 
А московские знамена
 
В воскресенье рано
 
За поповичем уплыли
 
Шляхом Ромоданом.
 
Как орел с плечом подбитым,
 
Без крыла и воли,
 
Дорошенко угасает
 
От тоски в неволе.
 
Да и умер. Надоело
 
Носить ему цепи…
 
И забыли атамана
 
Широкие степи.
 
Только ты, святой Ростовский,
 
Дорошенко вспомнив,
 
Друга своего большого,
 
Повелел часовню
 
Над его воздвигнуть прахом
 
Да, раздувши ладан,
 
По гетману панихиду
 
Отслужить, как надо.
 
С той поры приходят люди
 
В тот день и, кручинясь,
 
По гетману панихиду
 
Правят и поныне В Ярополче.