Кобзарь

В каземате, 1847
  
VI
 
 
 
Ой, как вместе три широких
 
Дороги сошлися…
 
С Украины на чужбину
 
Братья разошлися.
 
Мать покинули родную;
 
Тот жену покинул,
 
Тот — сестру, а самый младший —
 
Милую дивчину.
 
Посадила мать-старуха
 
Три ясеня в поле,
 
А невестка — стройный тополь
 
На степном раздолье.
 
Три явора посадила
 
Сестра при долине…
 
А дивчина молодая —
 
Красную калину.
 
Ой, засохла та калина,
 
Яворы пропали.
 
Не поднялся стройный тополь,
 
Ясени завяли.
 
Не идут назад три брата, —
 
Плачет мать родная,
 
Жена плачет, плачут дети,
 
Долю проклиная.
 
А сестра искать уходит
 
Братьев на чужбину…
 
А дивчину молодую
 
Кладут в домовину.
 
Не идут назад три брата,
 
По свету блуждают.
 
Три широкие дороги
 
Терном зарастают.
 
 
В каземате, 1847
  
VII
 
 
Н. КОСТОМАРОВУ
 
 
 
Играя, солнышко скрывалось
 
В весенних тучках золотых.
 
Гостей закованных своих
 
Тюремным чаем угощали
 
Да часовых в тюрьме сменяли,
 
Синемундирных часовых.
 
И с дверью запертой, с проклятой
 
Решеткой на моем окне
 
Немного свыкся я… И мне
 
Не вспоминались ни утраты,
 
Ни горечь пролитых когда-то
 
Моих кровавых, тяжких слез,
 
А их немало пролилось
 
На поле сирое. Ни мяты,
 
Ни чахлой травки не взошло.
 
И вспомнил я свое село…
 
Кого со мною разлучили?
 
Отец и мать мои в могиле…
 
И грустью сердце запеклось:
 
Никто меня не вспоминает.
 
Вдруг вижу, брат: твоя родная
 
Старуха мать, черней земли,
 
Как снятая с креста, шагает…
 
И стал я господа хвалить.
 
Хвалить его я буду снова
 
За то, что не с кем мне делить
 
Мою тюрьму, мои оковы!..
 
 
В каземате, 1847
  
VIII
 
 
 
Вишневый садик возле хаты,
 
Хрущи над вишнями снуют.
 
С плугами пахари идут,
 
Идут домой, поют дивчата,
 
А матери их дома ждут.
 
Все ужинают возле хаты,
 
Звезда вечерняя встает,
 
И дочка ужин подает.
 
Ворчала б мать, да вот беда-то:
 
Ей соловейко не дает.
 
Мать уложила возле хаты
 
Ребяток маленьких своих,
 
Сама заснула возле них.
 
Затихло все… Одни дивчата
 
Да соловейко не затих.
 
 
В каземате, 1847
  
IX
 
 
 
Рано встали, выступали
 
Новобранцы из села,
 
Вместе с ними — молодыми —
 
Девушка одна ушла.
 
Измаялась мать седая,
 
Дочку в поле догоняя…
 
Догнала и привела,
 
Упрекала, говорила
 
И свела ее в могилу,
 
А сама с сумой пошла.
 
И годы протекли, село
 
Не переменилось.
 
Только крайняя пустая
 
Хата покосилась;
 
Лишь солдат на деревяшке
 
Одиноко бродит,
 
Он на край села приходит,
 
С хаты глаз не сводит…
 
Брат, напрасно! Не выглянет
 
Дочка молодая,
 
Не покличет мать седая,
 
Ужин собирая!
 
А уже для них в деревне
 
Полотенца ткались
 
И узорами, шелками
 
Платки вышивались.
 
Думал — будут жить в согласье
 
Да господа славить,
 
А пришлось ему навеки
 
Надежды оставить.
 
И сидит он возле хаты,
 
Пусто в хате, глухо.
 
Сумерки. Глядит в окошко
 
Сова, как старуха.
 
 
В каземате, 1847
  
X
 
 
 
В неволе тяжко — хоть и воли
 
Изведать тоже не пришлось.
 
Но все же кое-как жилось,
 
Хоть на чужом, а все ж на поле.
 
Теперь и этой — жалкой — доли,
 
Как бога, ждать мне довелось.
 
И жду ее, и к ней взываю,
 
Свой глупый разум проклинаю,
 
Что нас позволил с толку сбить,
 
Свободу в луже утопить.
 
Подумаю — и сердце стонет,
 
А вдруг не дома похоронят,
 
Не на Украине буду жить,
 
Людей и господа любить.
 
 
В каземате, 1847
  
XI
 
КОСАРЬ
 
 
Он полями идет,
 
Не покосы кладет,
 
Не покосы кладет — горы.
 
Стегнет суша, стонет море,
 
Стонет и ревет.
 
Косаря средь ночи
 
Повстречали сычи,
 
А косарь не отдыхает;
 
Никого не замечает —
 
Проси, не проси.
 
Не моли, не проси;
 
Он не точит косы, —
 
То ли пригород, то ль город, —
 
Бреет он без разговора
 
Все, что на пути:
 
Мужика, шинкаря,
 
Сироту-кобзаря;
 
Подпевая, старый косит,
 
Горами кладет покосы,
 
Найдет и царя.
 
И меня в мой черед
 
На чужбине найдет,
 
За решеткою задавит,
 
Креста никто не поставит —
 
И память пройдет.