Поэзия английского романтизма XIX века

55
 
 
Еще жила в них юность. Страсть уныла
 
Без юности, как юность без страстей.
 
Дары небес: веселье, бодрость, сила,
 
Честь, правда — все, все в юности сильней.
 
И с возрастом, когда уж кровь остыла,
 
Лишь одного не гасит опыт в ней,
 
Лишь одного, — вот отчего, быть может,
 
Холостяков и старых ревность гложет.
 
 
56
 
 
Был карнавал. Строф тридцать шесть назад
 
Я уж хотел заняться сим предметом.
 
Лаура, надевая свой наряд,
 
Вертелась три часа пред туалетом,
 
Как вертитесь, идя на маскарад,
 
И вы, читатель, я уверен в этом.
 
Различие нашлось бы лишь одно:
 
 Имшесть недель для праздников дано.
 
 
57
 
 
Принарядясь, Лаура в шляпке новой
 
Собой затмить могла весь женский род.
 
Свежа, как ангел с карточки почтовой
 
Или кокетка с той картинки мод,
 
Что нам журнал, диктатор наш суровый,
 
На титуле изящно подает
 
Под фольгой — чтоб раскрашенному платью
 
Не повредить линяющей печатью.
 
 
58
 
 
Они пошли в Ридотто. Это зал,
 
Где пляшут все, едят и пляшут снова.
 
Я б маскарадом сборище назвал,
 
Но сути дела не меняет слово.
 
Зал — точно Воксхолл  [272]наш, и только мал,
 
Да зонтика не нужно дождевого.
 
Там смешанная публика. Для вас
 
Она низка, и не о ней рассказ.
 
 
59
 
 
Ведь «смешанная» — должен объясниться, —
 
Откинув вас да избранных персон,
 
Что снизойдут друг другу поклониться,
 
Включает разный сброд со всех сторон.
 
Всегда в местах общественных теснится,
 
Презренье высших презирает он,
 
Хотя зовет их «светом» по привычке.
 
Я, зная свет, дивлюсь подобной кличке.
 
 
60
 
 
Так — в Англии. Так было в те года,
 
Когда блистали денди там впервые.
 
Тех обезьян сменилась череда,
 
И с новых обезьянят уж другие.
 
Тираны мод — померкла их звезда!
 
Так меркнет все: дадут цари земные,
 
Любви ли бог победу им принес,
 
Иль бог войны, иль попросту мороз.
 
 
61
 
 
Полночный Тор  [273]обрушил тяжкий молот,
 
И Бонапарт в расцвете сил погас.
 
Губил французов лютый русский холод,
 
Как синтаксис французский губит нас.
 
И вот герой, терпя и стыд и голод,
 
Фортуну проклял в тот ужасный час
 
И поступил весьма неосторожно:
 
Фортуну чтить должны мы непреложно.
 
 
62
 
 
Судьба народов ей подчинена,
 
Вверяют ей и брак и лотерею.
 
Мне редко благосклонствует она,
 
Но все же я хулить ее не смею.
 
Хоть в прошлом предо мной она грешна
 
И с той поры должок еще за нею,
 
Я голову богине не дурю,
 
Лишь, если есть за что, благодарю.
 
 
63
 
 
Но я опять свернул — да ну вас к богу!
 
Когда ж я впрямь рассказывать начну?
 
Я взял с собой такой размер в дорогу,
 
Что с ним теперь мой стих ни тпру, ни ну.
 
Веди его с оглядкой, понемногу,
 
Не сбей строфу! Ну вот я и тяну.
 
Но если только доползти сумею,
 
С октавой впредь я дела не имею.
 
 
64
 
 
Они пошли в Ридотто. (Я как раз
 
Туда отправлюсь завтра. Там забуду
 
Печаль мою, рассею хоть на час
 
Тоску, меня гнетущую повсюду.
 
Улыбку уст, огонь волшебных глаз
 
Угадывать под каждой маской буду,
 
А там, бог даст, найдется и предлог,
 
Чтоб от тоски укрыться в уголок.)
 
 
65
 
 
И вот средь пар идет Лаура смело.
 
Глаза блестят, сверкает смехом рот.
 
Кивнула тем, пред этими присела,
 
С той шепчется, ту под руку берет.
 
Ей жарко здесь, она б воды хотела!
 
Граф лимонад принес — Лаура пьет
 
И взором всех критически обводит,
 
Своих подруг ужасными находит.
 
 
66
 
 
У той румянец желтый, как шафран,
 
У той коса, конечно, накладная,
 
На третьей — о, безвкусица! — тюрбан,
 
Четвертая — как кукла заводная.
 
У пятой прыщ и в талии изъян.
 
А как вульгарна и глупа шестая!
 
Седьмая!.. Хватит! Надо знать и честь!
 
Как духов Банко  [274], их не перечесть.
 
 
67
 
 
Пока она соседок изучала,
 
Кой-кто мою Лауру изучал,
 
Но жадных глаз она не замечала,
 
Она мужских не слушала похвал.
 
Все дамы злились, да! их возмущало,
 
Что вкус мужчин так нестерпимо пал.
 
Но сильный пол — о, дерзость, как он смеет! —
 
И тут свое суждение имеет.
 
 
68
 
 
Я, право, никогда не понимал,
 
Что нам в таких особах, — но об этом
 
Молчок! Ведь это для страны скандал,
 
И слово тут никак не за поэтом.
 
Вот если б я витией грозным стал
 
В судейской тоге, с цепью и с беретом,
 
Я б их громил, не пропуская дня, —
 
Пусть Вильберфорс  [275]цитирует меня!