Поэзия английского романтизма XIX века

41
 
 
Но пусть грешит Италия по моде!
 
Прощаю все пленительной стране,
 
Где солнце каждый день на небосводе,
 
Где виноград не лепится к стене,
 
Но пышно, буйно вьется на свободе,
 
Как в мелодрамах, верных старине,
 
Где в первом акте есть балет — и задник
 
Изображает сельский виноградник.
 
 
42
 
 
Люблю в осенних сумерках верхом
 
Скакать, не зная, где мой плащ дорожный, —
 
Забыт или у грума под ремнем.
 
(Ведь в Англии погоды нет надежной!)
 
Люблю я встретить на пути своем
 
Медлительный, скрипучий, осторожный,
 
Доверху полный сочных гроздий воз
 
(У нас то был бы мусор иль навоз).
 
 
43
 
 
Люблю я винноягодника-птицу,
 
Люблю закат у моря, где восход
 
Не в мути, не в тумане возгорится,
 
Не мокрым глазом пьяницы блеснет,
 
Но где заря, как юная царица,
 
Взойдет, сияя, в синий небосвод,
 
Где дню не нужен свет свечи заемный,
 
Как там, где высь коптит наш Лондон темный.
 
 
44
 
 
Люблю язык! Латыни гордый внук,
 
Как нежен он в признаньях сладострастных!
 
Как дышит в нем благоуханный юг!
 
Как сладок звон его певучих гласных!
 
Не то что наш, рожденный в царстве вьюг
 
И полный звуков тусклых и неясных, —
 
Такой язык, что, говоря на нем,
 
Мы харкаем, свистим или плюем.
 
 
45
 
 
Люблю их женщин — всех, к чему таиться!
 
Люблю крестьянок — бронзу смуглых щек,
 
Глаза, откуда брызжет и струится
 
Живых лучей сияющий поток.
 
Синьор люблю — как часто взор мне снится,
 
Чей влажный блеск так нежен и глубок.
 
Их сердце — на устах, душа — во взоре,
 
Их солнце в нем, их небеса и море.
 
 
46
 
 
Италия! Не ты ль эдем земной!
 
И не твоей ли Евой вдохновленный
 
Нам Рафаэль открыл предел иной!
 
Не на груди ль прекрасной, упоенный,
 
Скончался он! Недаром даже твой —
 
Да, твой язык, богами сотворенный,
 
И он бессилен передать черты
 
Доступной лишь Канове красоты!
 
 
47
 
 
Хоть Англию клянет душа поэта,
 
Ее люблю, — так молвил я в Кале, —
 
Люблю болтать с друзьями до рассвета,
 
Люблю в журналах мир и на земле,
 
Правительство люблю я (но не это),
 
Люблю закон (но пусть лежит в столе),
 
Люблю парламент и люблю я пренья,
 
Но не люблю я преть до одуренья.
 
 
48
 
 
Люблю я уголь, но недорогой,
 
Люблю налоги, только небольшие,
 
Люблю бифштекс, и все равно какой,
 
За кружкой пива я в своей стихии.
 
Люблю (не в дождь) гулять часок-другой, —
 
У нас в году два месяца сухие.
 
Клянусь регенту  [271], церкви, королю,
 
Что даже их, как все и вся, люблю.
 
 
49
 
 
Налог на нищих, долг национальный,
 
Свой долг, реформу, обедневший флот,
 
Банкротов списки, вой и свист журнальный
 
И без свободы множество свобод,
 
Холодных женщин, климат наш печальный
 
Готов простить, готов забыть их гнет,
 
И нашу славу чтить — одно лишь горе:
 
От всех побед не выиграли б тори!
 
 
50
 
 
Но что ж Лаура? Уверяю вас,
 
Мне, как и вам, читатель, надоело
 
От темы отклоняться каждый раз.
 
Вы рады ждать, но все ж не без предела,
 
Вам досадил мой сбивчивый рассказ!
 
До авторских симпатий нет вам дела,
 
Вы требуете смысла наконец, —
 
И вот где в затруднении певец!
 
 
51
 
 
Когда б легко писал я, как бы стало
 
Легко меня читать! В обитель муз
 
Я на Парнас взошел бы и немало
 
Скропал бы строф на современный вкус.
 
Им публика тогда б рукоплескала,
 
Герой их был бы перс или индус.
 
Ориентальность я б, согласно правил,
 
В сентиментальность Запада оправил.
 
 
52
 
 
Но, старый денди, мелкий рифмоплет,
 
Едва-едва я по ухабам еду.
 
Чуть что — в словарь, куда мой перст ни ткнет,
 
Чтоб взять на рифму стих мой непоседу.
 
Хорошей нет — плохую в оборот,
 
Пусть критик сзади гонится по следу!
 
С натуги я до прозы пасть готов,
 
Но вот беда: все требуют стихов!
 
 
53
 
 
Граф завязал с Лаурой отношенья.
 
Шесть лет (а это встретишь не всегда)
 
Их отношенья длились без крушенья,
 
Текли чредою схожие года.
 
Одна лишь ревность, в виде исключенья,
 
Разлад в их жизнь вносила иногда,
 
Но смертным, от вельможи до бродяги,
 
Всем суждены такие передряги.
 
 
54
 
 
Итак, любовь им счастье принесла,
 
Хоть вне закона счастья мы не знаем.
 
Он был ей верен, а она цвела,
 
Им в сладких узах жизнь казалась раем.
 
Свет не судил их, не желал им зла.
 
«Черт вас возьми!» — сказал один ханжа им
 
Вослед, но черт не взял: ведь черту впрок,
 
Коль старый грешник юного завлек.