Поэзия английского романтизма XIX века

 1798 
  
Бленхаймский бой
 
 Перевод Арк. Штейнберга 
 
  [216] 
 
 
Закончив летним вечерком
 
Чреду вседневных дел,
 
Дед Каспар не своем крыльце
 
На солнышке сидел;
 
Резвилась внучка рядом с ним,
 
А внук играл песком речным.
 
 
 
Сестра увидела, что брат
 
От речки мчится вскачь
 
И катит нечто пред собой,
 
Округлое, как мяч;
 
Предмет, округлый, словно мяч,
 
Он откопал и мчится вскачь.
 
 
 
Дед Каспар в руки взял предмет,
 
Вздохнул и молвил так:
 
«Знать, череп этот потерял
 
Какой-нибудь бедняк,
 
Сложивший голову свою
 
В победном, памятном бою.
 
 
 
В земле немало черепов
 
Покоится вокруг;
 
Частенько выгребает их
 
Из борозды мой плуг.
 
Ведь много тысяч полегло
 
В бою, прославленном зело!»
 
 
 
«Что ж там случилось? — молвил внук, —
 
Я, право, не пойму!»
 
И внучка, заглядевшись, ждет:
 
«Скажи мне — почему
 
Солдаты на полях войны
 
Друг друга убивать должны!»
 
 
 
«Поверг француза, — дед вскричал, —
 
Британец в той войне,
 
Но почему они дрались,
 
Отнюдь не ясно мне,
 
Хоть все твердят наперебой,
 
Что это был победный бой!
 
 
 
Отец мой жил вблизи реки,
 
В Бленхайме, в те года;
 
Солдаты дом его сожгли,
 
И он бежал тогда,
 
Бежал с ребенком и женой
 
Из нашей местности родной.
 
 
 
Округу всю огонь и меч
 
Очистили дотла,
 
А рожениц и малышей
 
Погибло без числа;
 
Но так кончается любой
 
Прославленный, победный бой.
 
 
 
Такого не было досель!
 
Струили, говорят,
 
Десятки тысяч мертвецов
 
Невыразимый смрад,
 
Но так кончается любой
 
Прославленный, победный бой!
 
 
 
И герцог Мальборо и принц
 
Евгений выше всех
 
Превознеслись!» — «Но этот бой —
 
Злодейство, страшный грех!» —
 
Сказала внучка. «Вовсе нет!
 
Он был победой» — молвил дед.
 
 
 
«Увенчан герцог за разгром
 
Несметных вражьих сил!»
 
«Чего ж хорошего они
 
Добились?» — внук спросил.
 
«Не знаю, мальчик; бог с тобой!
 
Но это был победный бой!»
 
 
 1798 
  
Суд божий над епископом
 
 Перевод В. А. Жуковского 
 
  [217] 
 
 
Были и лето и осень дождливы;
 
Были потоплены пажити, нивы;
 
Хлеб на полях не созрел и пропал;
 
Сделался голод; народ умирал.
 
 
 
Но у епископа милостью неба
 
Полны амбары огромные хлеба;
 
Жито сберег прошлогоднее он:
 
Был осторожен епископ Гаттон  [218].
 
 
 
Рвутся толпой и голодный и нищий
 
В двери епископа, требуя пищи;
 
Скуп и жесток был епископ Гаттон:
 
Общей бедою не тронулся он.
 
 
 
Слушать их вопли ему надоело;
 
Вот он решился на страшное дело:
 
Бедных из ближних и дальних сторон,
 
Слышно, скликает епископ Гаттон.
 
 
 
«Дожили мы до нежданного чуда:
 
Вынул епископ добро из-под спуда;
 
Бедных к себе на пирушку зовет», —
 
Так говорил изумленный народ.
 
 
 
К сроку собралися званые гости,
 
Бледные, чахлые, кожа да кости;
 
Старый, огромный сарай отворен:
 
В нем угостит их епископ Гаттоп.
 
 
 
Вот уж столпились под кровлей сарая
 
Все пришлецы из окружного края…
 
Как же их принял епископ Гаттон?
 
Был им сарай и с гостями сожжен.
 
 
 
Глядя епископ на пепел пожарный,
 
Думает: «Будут мне все благодарны;
 
Разом избавил я шуткой моей
 
Край наш голодный от жадных мышей».
 
 
 
В замок епископ к себе возвратился,
 
Ужинать сел, пировал, веселился,
 
Спал, как невинный, и снов не видал…
 
Правда! но боле с тех пор он не спал.
 
 
 
Утром он входит в покой, где висели
 
Предков портреты, и видит, что съели
 
Мыши его живописный портрет,
 
Так, что холстины и признака нет.
 
 
 
Он обомлел; он от страха чуть дышит…
 
Вдруг он чудесную ведомость слышит:
 
«Наша округа мышами полна,
 
В житницах съеден весь хлеб до зерна».
 
 
 
Вот и другое в ушах загремело:
 
«Бог на тебя за вчерашнее дело!
 
Крепкий твой замок, епископ Гаттон,
 
Мыши со всех осаждают сторон».
 
 
 
Ход был до Рейна от замка подземный;
 
В страхе епископ дорогою темной
 
К берегу выйти из замка спешит:
 
«В Рейнской башне спасусь» (говорит).
 
 
 
Башня из реинских вод подымалась;
 
Издали острым утесом казалась,
 
Грозно из пены торчащим, она;
 
Стены кругом ограждала волна.
 
 
 
В легкую лодку епископ садится;
 
К башне причалил, дверь запер и мчится
 
Вверх по гранитным крутым ступеням;
 
В страхе один затворился он там.
 
 
 
Стены из стали казалися слиты,
 
Были решетками окна забиты,
 
Ставни чугунные, каменный свод,
 
Дверью железною запертый вход.
 
 
 
Узник не знает, куда приютиться;
 
На пол, зажмурив глаза, он ложится…
 
Вдруг он испуган стенаньем глухим:
 
Вспыхнули ярко два глаза над ним.
 
 
 
Смотрит он… кошка сидит и мяучит;
 
Голос тот грешника давит и мучит;
 
Мечется кошка; невесело ей:
 
Чует она приближенье мышей.
 
 
 
Пал на колени епископ и криком
 
Бога зовет в исступлении диком.
 
Воет преступник… а мыши плывут…
 
Ближе и ближе… доплыли… ползут.
 
 
 
Вот уж ему в расстоянии близком
 
Слышно, как лезут с роптаньем и писком;
 
Слышно, как стену их лапки скребут;
 
Слышно, как камень их зубы грызут.
 
 
 
Вдруг ворвались неизбежные звери;
 
Сыплются градом сквозь окна, сквозь двери,
 
Спереди, сзади, с боков, с высоты…
 
Что тут, епископ, почувствовал ты?
 
 
 
Зубы об камни они навострили,
 
Грешнику в кости их жадно впустили,
 
Весь по суставам раздернут был он…
 
Так был наказан епископ Гаттон.