Поэзия английского романтизма XIX века

XIV
 
 
Что было дальше — знает бог,
 
А из людей никто не знает;
 
В селенье нашем до сих пор
 
Толкуют и гадают,
 
Что было — или быть могло:
 
Родился ли ребенок бедный,
 
И коль родился, то каким,
 
Лишенным жизни иль живым,
 
И как исчез бесследно.
 
Но только с тех осенних дней
 
Уходит в горы Марта Рэй.
 
 
XV
 
 
Еще я слышал, что зимой
 
При вьюге, любопытства ради,
 
В ночи стекались смельчаки
 
К кладбищенской ограде:
 
Туда по ветру с горных круч
 
Слетали горькие рыданья,
 
А может, это из гробов
 
Рвались наружу мертвецов
 
Невнятные стенанья.
 
Но вряд ли был полночный стон
 
К несчастной Марте обращен.
 
 
XVI
 
 
Одно известно: каждый день
 
Наверх бредет она упорно
 
И там в пылающем плаще
 
Тоскует возле Тёрна.
 
Когда я прибыл в этот край
 
И ничего не знал, то вскоре
 
С моей подзорною трубой
 
Я поспешил крутой тропой
 
Взглянуть с горы на море.
 
Но смерклось так, что я не мог
 
Увидеть собственных сапог.
 
 
XVII
 
 
Пополз туман, полился дождь,
 
Мне не было пути обратно,
 
Тем более что ветер вдруг
 
Окреп десятикратно.
 
Я озирался, я спешил
 
Найти убежище от шквала,
 
И, что-то смутно увидав,
 
Я бросился туда стремглав,
 
И предо мной предстала —
 
Нет, не расселина в скале,
 
Но Женщина в пустынной мгле.
 
 
XVIII
 
 
Я онемел — я прочитал
 
Такую боль в погасшем взоре,
 
Что прочь бежал, а вслед неслось:
 
«О, горе мне! О, горе!»
 
Мне объясняли, что в горах
 
Она сидит безгласной тенью,
 
Но лишь луна взойдет в зенит
 
И воды озерка взрябит
 
Ночное дуновенье,
 
Как раздается в вышине:
 
«О, горе, горе, горе мне!»
 
 
XIX
 
 
— И ты не знаешь до сих пор,
 
Как связаны с ее судьбою
 
И Тёрн, и холм, и мутный пруд,
 
И веянье ночное?
 
— Не знаю; люди говорят,
 
Что мать младенца удавила,
 
Повесив на кривом сучке;
 
И говорят, что в озерке
 
Под полночь утопила.
 
Но все сойдутся на одном:
 
Дитя лежит под ярким мхом.
 
 
XX
 
 
Еще я слышал, будто холм
 
От крови пролитой багрится —
 
Но так с ребенком обойтись
 
Навряд ли мать решится.
 
И будто — если постоять
 
Над той ложбинкою нагорной,
 
На дне дитя увидишь ты,
 
И различишь его черты,
 
И встретишь взгляд упорный:
 
Какой бы в небе ни был час,
 
Дитя с тебя не сводит глаз.
 
 
XXI
 
 
А кто-то гневом воспылал
 
И стал взывать о правосудье;
 
И вот с лопатами в руках
 
К холму явились люди.
 
Но тот же миг перед толпой
 
Цветные мхи зашевелились,
 
И на полста шагов вокруг
 
 Трава затрепетала вдруг,
 
И люди отступились.
 
Но все уверены в одном:
 
Дитя зарыто под холмом.
 
 
XXII
 
 
Не знаю, так оно иль нет;
 
Но только Тёрн по произволу
 
Тяжелых мрачных гроздьев мха
 
Все время гнется долу;
 
И сам я слышал с горных круч
 
Несчастной Марты причитанья;
 
И днем, и в тишине ночной
 
Под ясной блещущей луной
 
Проносятся рыданья:
 
«О, горе мне! О, горе мне!
 
О, горе, горе, горе мне!»
 
 
 Март — апрель 1798 
  
Последний из стада
 
 Перевод Ю. Петрова 
 
  [171] 
 
 
Прошла в скитаньях жизнь моя,
 
Но очень редко видел я,
 
Чтобы мужчина, полный сил,
 
Так безутешно слезы лил,
 
Как тот, какого повстречал
 
Я на кругах родной земли:
 
Он по дороге шел один,
 
И слезы горькие текли.
 
Он шел, не утирая слез,
 
И на плечах ягненка нес.
 
 
 
Своею слабостью смущен,
 
Стыдясь, отворотился он,
 
Не смея поглядеть в упор,
 
И рукавом глаза утер.
 
— Мой друг, — сказал я, — что с тобой?
 
О чем ты? Что тебя гнетет?
 
— Заставил плакать, добрый сэр,
 
Меня ягненок этот вот,
 
Последний, — с нынешнего дня
 
Нет больше стада у меня…
 
 
 
Я смолоду беспечен был;
 
Но, образумившись, купил
 
Овцу — не зная, есть ли прок
 
В таких делах, но в должный срок
 
Моя овца, на радость мне,
 
Хороших принесла ягнят;
 
Желания мои сбылись —
 
Женился я и стал богат.
 
Плодились овцы; что ни год
 
Со стадом вместе рос доход.
 
 
 
От лета к лету время шло,
 
И все росло овец число,
 
И вот их стало пятьдесят,
 
Отборных маток и ягнят!
 
Для них был раем горный луг,
 
Для нас был раем наш очаг…
 
Один ягненок уцелел —
 
Его несу я на плечах,
 
И пусть нам сгинуть суждено
 
От нищеты — мне все равно.
 
 
 
Я шестерых детей кормил,
 
На это не хватало сил
 
В неурожайный, горький год —
 
Я попросил помочь приход.
 
А мне сказали: «Ты богат —
 
Богатство на лугу твоем,
 
А хочешь хлеба — обходись
 
Своим нетронутым добром.
 
Приходский хлеб — для бедноты,
 
Его просить не смеешь ты!»
 
 
 
Овцу я продал, и моя
 
Досыта стала есть семья,
 
Окрепли дети — мне ж кусок
 
И горек был, и шел не впрок.
 
Настала страшная пора,
 
Смятение вошло в мой дом:
 
Овечье стадо — мой оплот,
 
Моим же созданный трудом, —
 
Как снег растаяло, и нас
 
Настиг беды и скорби час.
 
 
 
Еще овца, еще одна
 
Покинуть пастбище должна!
 
И каждая из них была,
 
Как капля крови. Кровь текла
 
Из ран моих — вот так пустел
 
Мой луг, и сколько там в живых,
 
Я не считал — я лишь мечтал,
 
Чтоб не осталось вовсе их,
 
Чтоб волю дать судьбе слепой,
 
Чтоб кончить горький этот бой!
 
 
 
Я замкнут стал, я стал угрюм,
 
Мутился ум от черных дум,
 
В грехах подозревал я всех
 
И сам способен стал на грех.
 
Печален дом, враждебен мир,
 
И навсегда ушел покой,
 
Устало к своему концу
 
Я шел, охваченный тоской;
 
Порой хотелось бросить дом
 
И жить в чащобах, со зверьем.
 
 
 
Таких овец не видел свет,
 
Цены им не было и нет;
 
Клянусь, я поровну любил
 
Детей — и тех, кто их кормил, —
 
Моих овец… И вот, молясь,
 
Я думал, что, наверно, бог
 
Карал за то, что больше я
 
Своих детей любить бы мог…
 
Редело стадо с каждым днем,
 
Овец все меньше было в нем.
 
 
 
Все горше было их считать!
 
Вот их пятнадцать, десять, пять,
 
Их три, — уж близко до конца! —
 
Ягненок, валух и овца…
 
Из стада в пятьдесят голов
 
Один остался, да и тот,
 
Оставшийся, из рук моих
 
В чужие руки перейдет,
 
Последний, — с нынешнего дня
 
Нет больше стада у меня…