Поэзия Серебряного века (Сборник)

  
Илья Сельвинский
 
(1899–1968)
Илья Львович (псевд. Эллий-Карл) Сельвинский – поэт, драматург, литературовед. Пробовал себя во многих областях: театральный актер, портовый грузчик, цирковой борец – далеко не полный список его профессий. В годы Гражданской войны Сельвинский в рядах Красной Армии воевал под Перекопом. Первые поэтические опыты принесли ему большую известность: виртуозные стихи с полифонической мелодикой, буйством красок и ритмических переходов произвели на читателей и специалистов очень сильное впечатление.
Стихотворные и стилевые эксперименты Сельвинского во многом определили поэтическое направление, именуемое конструктивизмом. В середине 1920-х гг. он стал организатором “Литературного центра конструктивистов”, а также его идейным вдохновителем. Этот этап был наиболее ярким в литературной биографии поэта. В дальнейшем его поэтическая манера претерпела значительные изменения. В 30-е годы Сельвинский по делам службы и в качестве корреспондента “Правды” много ездил по стране. Это нашло свое отражение в творчестве поэта. Эпос и драма, воссоздающие облик разных эпох и народов, занимают в нем главное место.
Красное манто
 
 
Красное манто с каким-то бурым мехом,
 
Бархатный берет, зубов голубизна,
 
Милое лицо с таким лукавым смехом,
 
Пьяно-алый рот, веселый как весна.
 
Черные глаза, мерцающие лаской,
 
Загнутый изгиб, что кукольных, ресниц,
 
От которых тень ложится полумаской,
 
От которых взгляд, как переблик зарниц.
 
Где же вы – Шарден, [435] Уистлер [436] и Квентисти,
 
Где вы, Фрагонар, [437] Барбе [438] или Ватто?
 
Вашей бы святой и вдохновенной кисти
 
Охватить берет и красное манто.
 
 
1917
 
Вор
 
 
Вышел на арапа. [439] Канает буржуй. [440]
 
А по пузу – золотой бамбер. [441]
 
“Мусью, скольки время?” – Легко подхожу…
 
Дзззызь промеж роги… – и амба.
 
 
 
Только хотел было снять часы —
 
Чья-то шмара [442] кричит: “Шестая”. [443]
 
Я, понятно, хода. За тюк. За весы. [444]
 
А мильтонов [445] – чертова стая.
 
 
 
Подняли хай: [446] “Лови!”, “Держи!”
 
Елки зеленые: бегут напротив…
 
А у меня, понимаешь ты, шанец жить, —
 
Как петух недорезанный, сердце колотит.
 
 
 
Заскочил в тупик: ни в бок, ни черта.
 
Вжался в закрытый сарай я…
 
Вынул горячий от живота
 
Пятизарядный шпайер: [447]
 
 
 
– Нну-ну! Умирать так будем умираать.
 
В компании-таки да веселее. —
 
Но толпа как поперла в стороны, в мрак
 
И построилася целую аллею.
 
 
 
И я себе прошел, как какой-нибудь ферть, [448]
 
Скинул джонку [449] и подмигнул с глазом:
 
“Вам сегодня не везло, мадамочка Смерть?
 
Адью до следующего раза!”
 
 
1922
 
Рапорт
Председателю Тройки
Господину Долинину
 Ротмистра Браудэ 
РАПОРТ
 
 
Приказом коменданта в Кронштадскот Равелине
 
На четвертом бастионе (юго-запад)
 
За командованье мной при интервенции Карелии
 
Белым бронепоездом “Ревун” —
 
В ночь на третье я был расстрелян
 
И похоронен во рву.
 
Бдя честь Российского знамени,
 
Прошу сей просьбе внять:
 
За дрянь работу – солдат шомполами,
 
Меня ж – дострелять.
 
 
Подпись: Браудэ
Деревня Лю?церн.
Марта 6-го дня.
Входящий номер и резолюция:
 По пункту второму – внять. 
 
Рапорт
 
Конструктивная тема “Рапорта” – дать в насухо выжатой форме – эпопею, если под ней понимать широкую картину борения родов, наций и классов. Широта картины может зависеть не столько от величины окуляра, сколько от перспективы – так морской горизонт ясно виден и в иллюминаторы корабля.
 
Семантическая тема вещи – конфликт классовых психологий, взятых в разрезе морали: с одной стороны, чванное геройство старого крепостника, назло всему видящего в красноармейце только русского солдата и в суровой рисовке требующего своей смерти для исправления его плохой работы – и с другой – лишенная всякой сентиментальности четкая деловитость большевика. [450]
 
Мотькэ-Малхамовес
 Новелла 
 
 
Красные краги. Галифе из бархата.
 
Где-то за локтями [451] шахматный пиджак. [452]
 
Мотькэ-Малхамовес считался за монарха
 
И любил родительского падежа.
 
 
 
Полчаса назад – усики нафабрены,
 
По горлу рубчик, об глаз пятно —
 
Он как вроде балабус [453] обошел фабрику,
 
Он! А знаменитэр ин Одэсс блатной.
 
 
 
Там в корпусах ходовые девочки, [454]
 
У них еще деньжата за ночной “марьяж”, [455] —
 
Сонька, и Любка, и Шурочка Первая,
 
Которую отбил у всего ворья.
 
 
 
Те повыходили – но снаружи не сердятся,
 
Размотали чулок и, пожалуйста, – на…
 
Вы же понимаете: для такого мердэра [456]
 
Что там может значить бабья война?..
 
 
 
Мотькэ хорошо. Чем плоха профессия?
 
Фирма работает – и вашших нет.
 
На губе окурок подмигивает весело,
 
Солнце обляпало носы штиблет.
 
 
 
Но тут вышел номер: сзади рабочие.
 
Сутенер на тень позыривает скосу…
 
Вдруг: “Стой!” Цап за лапу:
 
“Кар-роче…”
 
Брови вороном на хребет носа.
 
 
 
Губы до горла лицо врезали,
 
Зубы от злобы враскрошь – пемзой…
 
Оробели ребята… Обмякло железо-то…
 
Взяла тута оторопь и Тамбов и Пензу.
 
 
 
Мотькэ-Малхамовес идет по Коллонтаевской…
 
Сдрейфили хамулы [457] – холера им в живот!..
 
Он уже расходился, руками махается
 
И ищет положить глаз на живое.
 
 
 
И вдруг ему встрелись и совсем-таки нечаянно
 
Хунчик-дер-Заика и Сашка Жмых.
 
Ну, как полагается, завернули в чайную
 
И долго гиргиркали [458] за стаканом на троих.
 
 
 
А назавтра днем меж домов пятиярусных [459]
 
К магазину “Ювелир М. Гуревич и сын”
 
Подкатил. Грузовик. Содрогаясь. Яростно.
 
Волоча. Потроха. У мускулистых. Шин.
 
 
 
Магазин стал. Под наблюдением “приказчика”
 
Зеленых и рыжих два бородача
 
Не спеша выносили сундуки и ящики
 
И с шофером нагружали оцинкованный чан.
 
 
 
Когда же подошли биржевые зайцы, [460]
 
Задние колеса прямо в них навели:
 
“Я извиняюсь: магазин перебирается,
 
На следующем квартале есть еще один ювелир”.
 
 
 
Внутри же сам хозяин и все покупатели
 
Внавалку, как бараны, перли в стену,
 
Налезали на мозоли и опять-таки пятились,
 
И один дер [461] другого за штаны тянул.
 
 
 
А над ними с фасоном главного махера, [462]
 
Успев отскочь до дверей смерить,
 
Мотькэ-Малхамовес за хвост размахивал
 
Синим перцем фаршированную смерть.
 
 
 
“Господин Гуревич, вы неважно выглядите,
 
Может быть, что-нибудь, не дай бог, съели?
 
Молодой человек, дайте ж место родителю!
 
Что это за такое, на самом деле.
 
 
 
А вы? Эй, псс!.. Белый галстук!.. Тросточка…
 
Извинить за выраженье – вы теряете брюк.
 
Мне чтобы было за ваши косточки —
 
Вы же так простудитесь: на самом сентябрю”.
 
 
 
“Нет, кроме шуток, – что вы смотрите, как цуцики? [463]
 
Вы ввозили сюда, мы вывозим туда.
 
В наше время, во время революции,
 
Надо же какое-нибудь разделение труда”.
 
 
 
Никакая статуя и никакой памятник
 
Ни тут, ни за границей, ни где-нибудь еще,
 
Наверно, не рассаживались так нагло в памяти,
 
Как вот этот вот налетчик, кривоногий черт.
 
 
 
В конце же концов, когда все были как пьяницы,
 
Он поставил бомбу коло самых дверей:
 
“Ша! Эта бомба уже от взгляда взрывается,
 
И только через час в ней потухнет вред…”
 
 
 
Но только их зажмурили через шторы рыжие,
 
Мотькэ с автобуса закричал: “Мура!”
 
Какую жар-птицу вы там думаете высиживать?
 
Ведь это же не бомба, а просто бурак…”
 
 
1923