Поэзия Серебряного века (Сборник)

Революцию Клюев принял и даже стал членом РКП(б), в 1917–1919 гг. работал в большевистской газете Вытегры. Но в 1920 г. за “религиозные взгляды” был исключен из партии, а после опубликования поэм “Деревня” и “Мать-Суббота” объявлен “кулацким поэтом”. В 1934 г. Клюев был выслан из Москвы, а в 1937-м арестован и расстрелян в Томской тюрьме.
Пусть я в лаптях
 
 
Пусть я в лаптях, в сермяге серой,
 
В рубахе грубой, пестрядной, [332]
 
Но я живу с глубокой верой
 
В иную жизнь, в удел иной!
 
 
 
Века насилья и невзгоды,
 
Всевластье злобных палачей
 
Желанье пылкое свободы
 
Не умертвят в груди моей!
 
 
 
Наперекор закону века,
 
Что к свету путь загородил,
 
Себя считать за человека
 
Я не забыл! Я не забыл!
 
 
(1905)
 
* * *
 
 
Ты все келейнее и строже,
 
Непостижимее на взгляд…
 
О, кто же, милостивый Боже,
 
В твоей печали виноват?
 
 
 
И косы пепельные глаже,
 
Чем раньше, стягиваешь ты,
 
Глухая мать сидит за пряжей —
 
На поминальные холсты.
 
 
 
Она нездешнее постигла,
 
Как ты, молитвенно строга…
 
Блуждают солнечные иглы
 
По колесу от очага.
 
 
 
Зимы предчувствием объяты,
 
Рыдают сосны на бору;
 
Опять глухие казематы
 
Тебе приснятся ввечеру.
 
 
 
Лишь станут сумерки синее,
 
Туман окутает реку, —
 
Отец, с веревкою на шее,
 
Придет и сядет к камельку.
 
 
 
Жених с простреленною грудью,
 
Сестра, погибшая в бою, —
 
Все по вечернему безлюдью
 
Сойдутся в хижину твою.
 
 
 
А Смерть останется за дверью,
 
Как ночь, загадочно темна.
 
И до рассвета суеверью
 
Ты будешь слепо предана.
 
 
 
И не поверишь яви зрячей,
 
Когда торжественно в ночи
 
Тебе – за боль, за подвиг плача —
 
Вручатся вечности ключи.
 
 
(1908)
 
Из цикла “Александру Блоку"
2
 
 
Я болен сладостным недугом —
 
Осенней, рдяною тоской.
 
Нерасторжимым полукругом
 
Сомкнулось небо надо мной.
 
 
 
Она везде, неуловима,
 
Трепещет, дышит и живет:
 
В рыбачьей песне, в свитках дыма,
 
В жужжанье ос и блеске вод.
 
 
 
В шуршанье трав – ее походка,
 
В нагорном эхо – всплески рук,
 
И казематная решетка —
 
Лишь символ смерти и разлук.
 
 
 
Ее ли космы смоляные,
 
Как ветер смех, мгновенный взгляд…
 
О, кто Ты: Женщина? Россия?
 
В годину черную собрат!
 
 
 
Поведай: тайное сомненье
 
Какою казнью искупить,
 
Чтоб на единое мгновенье
 
Твой лик прекрасный уловить?
 
 
(1911)
 
* * *
 
 
В златотканные дни сентября
 
Мнится папертью бора опушка.
 
Сосны молятся, ладан куря,
 
Над твоей опустелой избушкой.
 
 
 
Ветер-сторож следы старины
 
Заметает листвой шелестящей,
 
Распахни узорочье сосны,
 
Промелькни за березовой чащей!
 
 
 
Я узнаю косынки кайму,
 
Голосок с легковейной походкой…
 
Сосны шепчут про мрак и тюрьму,
 
Про мерцание звезд за решеткой,
 
 
 
Про бубенчик в жестоком пути,
 
Про седые бурятские дали…
 
Мир вам, сосны, вы думы мои,
 
Как родимая мать, разгадали!
 
 
 
В поминальные дни сентября
 
Вы сыновнюю тайну узнайте
 
И о той, что погибла любя,
 
Небесам и земле передайте.
 
 
(1911)
 
* * *
 
 
Прохожу ночной деревней,
 
В темных избах нет огня,
 
Явью сказочною, древней
 
Потянуло на меня.
 
 
 
В настоящем разуверясь,
 
Стародавних полон сил,
 
Распахнул я лихо ферязь, [333]
 
Шапку-соболь заломил.
 
 
 
Свистнул, хлопнул у дороги
 
В удалецкую ладонь,
 
И, как вихорь, звонконогий
 
Подо мною взвился конь.
 
 
 
Прискакал. Дубровым зверем
 
Конь храпит, копытом бьет, —
 
Предо мной узорный терем,
 
Нет дозора у ворот.
 
 
 
Привязал гнедого к тыну;
 
Будет лихо али прок,
 
Пояс шелковый закину
 
На точеный шеломок. [334]
 
 
 
Скрипнет крашеная ставня…
 
“Что, разлапушка, – не спишь?
 
Неспроста повесу-парня
 
Знают Кама и Иртыш!
 
 
 
Наши хаживали струги
 
До Хвалынщины [335] подчас, —
 
Не иссякнут у подруги
 
Бирюза и канифас [336]…”
 
 
 
Прояснилися избенки,
 
Речка в утреннем дыму.
 
Гусли-морок, вслипнув звонко,
 
Искрой канули во тьму.
 
 
 
Но в душе, как хмель, струится
 
Вещих звуков серебро —
 
Отлетевшей жаро-птицы
 
Самоцветное перо.
 
 
(1912)