Поэзия Серебряного века (Сборник)

Инструментовка образом
 
 
Эти волосы, пенясь прибоем, тоскуют,
 
Затопляя песочные отмели лба,
 
На котором морщинки, как надпись, рисует,
 
Словно тростью, рассеянно ваша судьба.
 
 
 
Вам грустить тишиной, набегающей резче,
 
Истекает по каплям, по пальцам рука.
 
Синих жилок букет васильками
 
Трепещет
 
В этом поле вечернем ржаного виска.
 
 
 
Шестиклассник влюбленными прячет руками
 
И каракульки букв, назначающих час…
 
Так готов сохранить я строками
 
На память,
 
Как вздох, освященный златоустием глаз.
 
 
 
Вам грустить тишиной… Пожалейте: исплачу
 
Я за вас этот грустный, истомляющий хруп!
 
Это жизнь моя бешенной тройкою скачет
 
Под малиновый звон ваших льющихся губ.
 
 
 
В этой тройке —
 
Вдвоем. И луна в окна бойко
 
Натянула, как желтые вожжи лучи.
 
Под малиновый звон звонких губ ваших, тройка,
 
Ошалелая тройка,
 
Напролом проскачи.
 
 
Март 1918
 
Эстрадная архитектоника
 
 
Мы последние в нашей касте
 
И жить нам недолгий срок.
 
Мы – коробейники счастья,
 
Кустари задушевных строк!
 
 
 
Скоро вытекут на смену оравы
 
Не знающих сгустков в крови —
 
Машинисты железной славы
 
И ремесленники любви.
 
 
 
И в жизни оставят место
 
Свободным от машин и основ:
 
Семь минут для ласки невесты,
 
Три секунды в день для стихов.
 
 
 
Со стальными, как рельсы, нервами
 
(Не в хулу говорю, а в лесть!)
 
От двенадцати до полчаса первого
 
Будут молиться и есть!
 
 
 
Торопитесь же, девушки, женщины,
 
Влюбляйтесь в певцов чудес.
 
Мы пока последние трещины,
 
Что не залил в мире прогресс!
 
 
 
Мы последние в нашей династии,
 
Любите же в оставшийся срок
 
Нас, коробейников счастья,
 
Кустарей задушевных строк!
 
 
Сентябрь 1918
 
Сердце частушка молитв
 Я. Блюмкину 
 
 
Другим надо славы, серебряных ложечек,
 
Другим стоит много слез, —
 
А мне бы только любви немножечко
 
Да десятка два папирос.
 
 
 
А мне бы только любви вот столечко
 
Без истерик, без клятв, без тревог,
 
Чтоб мог как-то просто какую-то Олечку
 
Обсосать с головы до ног.
 
 
 
И, право, не надо злополучных бессмертий,
 
Блестяще разрешаю мировой вопрос, —
 
Если верю во что – в шерстяные материи,
 
Если знаю – не больше, чем знал и Христос.
 
 
 
И вот за душою почти несуразною
 
Ширококолейно и как-то в упор
 
Май идет краснощекий, превесело празднуя
 
Воробьиною сплетней распертый простор.
 
 
 
Коль о чем я молюсь, так чтоб скромно мне в дым уйти,
 
Не оставить сирот – ни стихов, ни детей;
 
А умру – мое тело плечистое вымойте
 
В сладкой воде фельетонных статей.
 
 
 
Мое имя, попробуйте, в Библию всуньте-ка.
 
Жил, мол, эдакий комик святой,
 
И всю жизнь проискал он любви бы полфунтика,
 
Называя любовью покой.
 
 
 
И смешной, кто у Данте влюбленность наследовал,
 
Весь грустящий от пят до ушей,
 
У веселых девчонок по ночам исповедовал
 
Свое тело за восемь рублей.
 
 
 
На висках у него вместо жилок – по лилии,
 
Когда плакал – платок был в крови,
 
Был последним в уже вымиравшей фамилии
 
Агасферов единой любви.
 
 
 
Но пока я не умер, простудясь у окошечка,
 
Все смотря: не пройдет ли по Арбату Христос, —
 
Мне бы только любви немножечко
 
Да десятка два папирос.
 
 
Октябрь 1918
 
Принцип басни
 А. Кусикову 
 
 
Закат запыхался. Загнанная лиса.
 
Луна выплывала воблою вяленой.
 
А у подъезда стоял рысак.
 
Лошадь как лошадь. Две белых подпалины.
 
 
 
И ноги уткнуты в стаканы копыт.
 
Губкою впитывало воздух ухо.
 
Вдруг стали глаза по-человечьи глупы,
 
И на землю заплюхало глухо.
 
 
 
И чу! Воробьев канитель и полет
 
Чириканьем в воздухе машется.
 
И клювами роют теплый помет,
 
Чтоб зернышки выбрать из кашицы.
 
 
 
И старый угрюмо учил молодежь:
 
– Эх! Пошла нынче пища не та еще!
 
А рысак равнодушно глядел на галдеж,
 
Над кругляшками вырастающий.
 
 
 
Эй, люди! Двуногие воробьи,
 
Что несутся с чириканьем, с плачами,
 
Чтоб порыться в моих строках о любви,
 
Как глядеть мне на вас по-иначему?!
 
 
 
Я стою у подъезда придущих веков,
 
Седока жду отчаяньем нищего
 
И трубою свой хвост задираю легко,
 
Чтоб покорно слетались на пищу вы!
 
 
Весна 1919
 
Прощай
 
 
Ты изменила, как жена,
 
Ну что ж, язви, хули, злорадствуй,
 
О, нищая моя страна
 
Неисчислимого богатства!
 
 
 
Ты хорошеешь с каждым днем,
 
Таким соленым и жестоким,
 
Мы очарованные пьем
 
Заздравье годам краснощеким.
 
 
 
Ты позабыла навсегда,
 
Ты накрепко, страна, забыла
 
Всклокоченные те года,
 
Когда меня ты так любила!
 
 
 
О, та ли ты? Иль я не тот?
 
Но ясно после расставанья,
 
Что говор твой не так поет,
 
Как горькое мое молчанье.
 
 
 
Прими ж последнее прости,
 
Спеша, смеясь и не краснея,
 
Но урну с пеплом помести
 
Ты в залу лучшего музея.
 
 
 
Ведь не совсем уж все мертво
 
В твоей душе невольно братской,
 
Я был любовник верный твой,
 
И трогательный, и дурацкий!
 
 
14 сентября 1931