Поэзия Серебряного века (Сборник)

Ноябрьский день
 
 
Чад в мозгу, и в легких никотин —
 
И туман пополз… О, как тяжел ты
 
После льдистых дождевых крестин,
 
День визгливый под пеленкой желтой!
 
 
 
Узкий выход белому удушью, —
 
Все сирены плачут, и гудки
 
С воем одевают взморье тушью,
 
И трясут дома ломовики.
 
 
 
И бесстыдней скрытые от взоров
 
Нечистоты дня в подземный мрак
 
Пожирает чавкающий боров
 
Сточных очистительных клоак.
 
 
 
И в тревоге вновь душа томится,
 
Что себя пред тьмой не обмануть:
 
Золота промытого крупица
 
Не искупит всю дневную муть.
 
 
1912
 
В логовище
 
 
Пускай рога трубят по логу
 
И улюлюканье в лесу, —
 
Как зверь, в родимую берлогу
 
Комок кровавый унесу.
 
 
 
Гоните псов по мерзлым травам,
 
Ищите яму, где лежу.
 
Я языком своим шершавым
 
Все раны сердца залижу.
 
 
 
А нет… Так, ощетинясь к бою,
 
Втянув в разрытый пах кишки,
 
С железным лясканьем открою
 
Из пены желтые клыки.
 
 
1913
 
Смерть лося
 
 
Дыханье мощное в жерло трубы лилось,
 
Как будто медное влагалище взывало,
 
Иссохнув и изныв. Трехгодовалый,
 
Его услышавши, взметнулся сонный лось.
 
 
 
И долго в сумраке сквозь дождик что-то нюхал
 
Ноздрей горячих хрящ, и, вспенившись, язык
 
Лизал мохры губы, и, вытянувшись, ухо
 
Ловило то густой, то серебристый зык.
 
 
 
И, заломив рога, вдруг ринулся сквозь прутья
 
По впадинам глазным хлеставших жестко лоз,
 
Теряя в беге шерсть, как войлока лоскутья,
 
И жесткую слюну склеивших пасть желез.
 
 
 
В гнилом валежнике через болото краток
 
Зеленый вязкий путь. Он, как сосун, не крыл
 
Еще увертливых и боязливых маток,
 
В погонях бешеных растрачивая пыл.
 
 
 
Все яростней ответ, стремящийся к завалу,
 
К стволам охотничьим на тягостный призыв.
 
Поляны темный круг. Свинцовый посвист шалый —
 
И, лопасти рогов, как якорь, в глину врыв,
 
 
 
С размаха рухнул лось. И в выдавленном ложе
 
По телу теплому перепорхнула дрожь
 
Как бы предчувствия, что в нежных тканях кожи
 
Пройдется, весело свежуя, длинный нож,
 
 
 
А надо лбом пила. И, петухам безглавым
 
Подобен в трепете, там возле задних ног
 
Дымился сев парной на трауре кровавом,
 
Как мускульный глухой отзыв на терпкий рог.
 
 
1913
 
* * *
 
 
Безумец! Дни твои убоги,
 
А ты ждешь жизни от любви, —
 
Так лучше каторгой в остроге
 
Пустую душу обнови.
 
Какая б ни была утрата,
 
Неси один свою тоску
 
И не беги за горстью злата
 
Униженно к ростовщику.
 
От женских любопытных взоров
 
Таи смертельный страх и дрожь
 
И силься, как в соломе боров,
 
Из сердца кровью выбить нож.
 
 
1913
 
* * *
 
 
Хотелось в безумьи, кровавым узлом поцелуя
 
Стянувши порочный, ликерами пахнущий рот,
 
Упасть и, охотничьим длинным ножом полосуя,
 
Кромсать обнаженный мучительно-нежный живот.
 
А прорубь окна караулили цепко гардины,
 
И там, за малиновым, складчатым плотным драпри [116]
 
Вдоль черной Невы, точно лебеди, с Ладоги льдины
 
Ко взморью тянулись при блеске пунцовой зари.
 
 
1913
 
Тигр в цирке
 
 
Я помню, как девушка и тигр шаги
 
На арене сближали и, зарницы безмолвнее,
 
В глаза, где от золота не видно ни зги,
 
Кралась от прожектора белая молния.
 
 
 
И казалось – неволя не властна далее
 
Вытравлять в мозгу у зверя след
 
О том, что у рек священных Бенгалии [117]
 
Он один до убоины лакомый людоед.
 
 
 
И мерещилось – хрустящие в алом челюсти,
 
Сладострастно мусоля, тянут в пасть
 
Нежногибкое тело, что в сладостном шелесте
 
От себя до времени утаивала страсть.
 
 
 
И щелкнул хлыст, и у ближних мест
 
От тугого молчанья, звеня, откололася
 
Серебристая струйка детского голоса —
 
“Папа, папа, он ее съест?”
 
 
 
Но тигр, наготове к прыжку медлительный,
 
Сменив на довольное мурлыканье вой,
 
От девушки запах кровей томительный
 
Почуяв, заластился о колени головой.
 
 
 
И, усами игольчатыми по шелку щупая
 
Раздушённую юбку, в такт с хлыстом
 
В золоченый обруч прыгнул, как глупая
 
Дрессированная собачонка с обрубленным хвостом…
 
 
 
Синих глаз и мраморных колен
 
Колодник голодный, и ты отстукивай
 
С королевским тигром когтями свой плен
 
За решеткой, где прутья – как ствол бамбуковый.
 
 
1913–1916
 
* * *
 
 
Ты для меня давно мертва
 
И перетлела в призрак рая,
 
Так почему ж свои права
 
Отстаиваешь ты, карая.
 
Когда среди немилых ласк
 
Я в забытьи, греша с другими,
 
Зубов зажатых скрывши ляск,
 
Шепну твое родное имя, —
 
Исчезнет вдруг истома сна,
 
И обаянье отлетело,
 
И близость страстная страшна,
 
Как будто рядом мертвой тело.
 
И мне мерещится, что в тишь
 
Ночную хлынет златом пламя
 
И ты мне душу искогтишь,
 
Оледенив ее крылами.
 
 
1917