Поэзия Серебряного века (Сборник)

* * *
 
 
Какая-то лень недели кроет,
 
Замедляют заботы легкий миг, —
 
Но сердце молится, сердце строит:
 
Оно у нас плотник, не гробовщик.
 
Веселый плотник сколотит терем.
 
Светлый тес – не холодный гранит.
 
Пускай нам кажется, что мы не верим:
 
Оно за нас верит и нас хранит.
 
 
 
Оно все торопится, бьется под спудом,
 
А мы – будто мертвые: без мыслей, без снов…
 
Но вдруг проснемся пред собственным чудом:
 
Ведь мы всё спали, а терем готов.
 
Но что это, Боже? Не бьется ль тише?
 
Со страхом к сердцу прижалась рука…
 
Плотник, ведь ты не достроил крыши,
 
Не посадил на нее конька!
 
 
1916
 
  
Максимилиан Волошин
 
(1877–1932)
Максимилиан Александрович Кириенко-Волошин – поэт, переводчик, критик, живописец, археолог. В 1900 г. был исключен из Московского университета за участие в студенческих волнениях. Именно тогда начались его странствия по Азии и Европе. Долго жил в Париже. Как поэт он начал печататься в символистском журнале “Весы”. В период революции и Гражданской войны стремился занять позицию “над схваткой”, призывая “быть человеком, а не гражданином”.
В изощренной по форме, созерцательной поэзии Волошина переплелись влияния русских символистов и французских поэтов-парнасцев. Для его лирики характерны историко-философские мотивы. Умозрительная символика в творчестве поэта сочеталась с умением художника дать изображения в их реальной осязаемости. Это чувствуется прежде всего в красочном описании природы восточного Крыма, где в окрестностях Коктебеля он жил безвыездно с 1917 года.
Из цикла “Париж”
4
 
 
Осень… осень… Весь Париж,
 
Очертанья сизых крыш
 
Скрылись в дымчатой вуали,
 
Расплылись в жемчужной дали.
 
 
 
В поредевшей мгле садов
 
Стелет огненная осень
 
Перламутровую просинь
 
Между бронзовых листов.
 
 
 
Вечер… Тучи… Алый свет
 
Разлился в лиловой дали:
 
Красный в сером – это цвет
 
Надрывающей печали.
 
 
 
Ночью грустно. От огней
 
Иглы тянутся лучами.
 
От садов и от аллей
 
Пахнет мокрыми листами.
 
 
(1902)
 
* * *
 
 
Сквозь сеть алмазную зазеленел восток.
 
Вдаль по земле таинственной и строгой
 
Лучатся тысячи тропинок и дорог.
 
О, если б нам пройти чрез мир одной дорогой!
 
 
 
Всё видеть, всё понять, всё знать, всё пережить,
 
Все формы, все цвета вобрать в себя глазами,
 
Пройти по всей земле горящими ступнями,
 
Всё воспринять и снова воплотить.
 
 
1904
 
* * *
 
 
Мы заблудились в этом свете.
 
Мы в подземельях темных. Мы
 
Одни к другому, точно дети,
 
Прижались робко в безднах тьмы.
 
 
 
По мертвым рекам всплески весел;
 
Орфей родную тень зовет.
 
И кто-то нас друг к другу бросил,
 
И кто-то снова оторвет…
 
 
 
Бессильна скорбь. Беззвучны крики.
 
Рука горит еще в руке.
 
И влажный камень вдалеке
 
Лепечет имя Эвридики.
 
 
Весна 1905
 
Париж
 
* * *
 
 
Как Млечный Путь, любовь твоя
 
Во мне мерцает влагой звездной,
 
В зеркальных снах над водной бездной
 
Алмазность пытки затая.
 
 
 
Ты слезный свет во тьме железной,
 
Ты горький звездный сок. А я —
 
Я помутневшие края
 
Зари слепой и бесполезной.
 
 
 
И жаль мне ночи… Оттого ль,
 
Что вечных звезд родная боль
 
Нам новой смертью сердце скрепит?
 
 
 
Как синий лед мой день… Смотри!
 
И меркнет звезд алмазный трепет
 
В безбольном холоде зари.
 
 
Март 1907
 
Из цикла “Киммерийские сумерки”
IV
 
 
Старинным золотом и желчью напитал
 
Вечерний свет холмы. Зарделись красны, буры
 
Клоки косматых трав, как пряди рыжей шкуры.
 
В огне кустарники и воды как металл.
 
 
 
А груды валунов и глыбы голых скал
 
В размытых впадинах загадочны и хмуры.
 
В крылатых сумерках – намеки и фигуры…
 
Вот лапа тяжкая, вот челюсти оскал,
 
 
 
Вот холм сомнительный, подобный вздутым ребрам.
 
Чей согнутый хребет порос, как шерстью, чобром? [492]
 
Кто этих мест жилец: чудовище? титан?
 
 
 
Здесь душно в тесноте… А там – простор, свобода,
 
Там дышит тяжело усталый Океан
 
И веет запахом гниющих трав и йода.
 
 
VII
 
 
Над зыбкой рябью вод встает из глубины
 
Пустынный кряж земли: хребты скалистых гребней,
 
Обрывы черные, потоки красных щебней —
 
Пределы скорбные незнаемой страны.
 
 
 
Я вижу грустные, торжественные сны —
 
Заливы гулкие земли глухой и древней,
 
Где в поздних сумерках грустнее и напевней
 
Звучат пустынные гекзаметры волны.
 
 
 
И парус в темноте, скользя по бездорожью,
 
Трепещет древнею, таинственною дрожью
 
Ветров тоскующих и дышащих зыбей.
 
 
 
Путем назначенным дерзанья и возмездья
 
Стремит мою ладью глухая дрожь морей,
 
И в небе теплятся лампады Семизвездья. [493]
 
 
1907