Поэзия Серебряного века (Сборник)

  
Александр Введенский
 
(1904–1941)
Ярчайший представитель поэтического авангарда, Александр Иванович Введенский в начале своего творческого пути относился к футуризму скорее иронически. Однако влияние футуризма, в частности “заумная” поэзия А. Крученых, а также сотрудничество с футуристом И. Терентьевым сыграло большую роль в его последующем творчестве.
С середины 1920-х годов судьба тесно связала Введенского с Даниилом Хармсом. Вместе с А. Туфановым они в 1925 г. организуют “Орден заумников”, затем кружок “Чинарей”, позже создают группу ОБЕРИУ. Поэзия Введенского, проникнутая элементами алогизма и абсурда, была чужда рабоче-крестьянской власти. В 1932 г. поэт был отправлен в ссылку, после нее вернулся в Ленинград, а в 1936-м переехал в Харьков. Лишенный возможности печататься, он на протяжении этих лет писал (для заработка) исключительно детские стихи. В начале войны был арестован вторично, подвергнут принудительной эвакуации и погиб по дороге.
Гость на коне
 
 
Конь степной
 
бежит устало,
 
пена каплет с конских губ.
 
Гость ночной
 
тебя не стало,
 
вдруг исчез ты на бегу.
 
Вечер был.
 
Не помню твердо,
 
было все черно и гордо.
 
Я забыл
 
существованье
 
слов, зверей, воды и звезд.
 
Вечер был на расстояньи
 
от меня на много верст. [485]
 
Я услышал конский топот
 
и не понял этот шепот,
 
я решил, что это опыт
 
превращения предмета
 
из железа в слово, в ропот,
 
в сон, в несчастье, в каплю света.
 
Дверь открылась,
 
входит гость.
 
Боль мою пронзила
 
кость.
 
Человек из человека
 
наклоняется ко мне,
 
на меня глядит как эхо,
 
он с медалью на спине.
 
Он обратною рукою
 
показал мне – над рекою
 
рыба бегала во мгле,
 
отражаясь как в стекле.
 
Я услышал, дверь и шкап
 
сказали ясно:
 
конский храп.
 
Я сидел и я пошел
 
как растение на стол,
 
как понятье неживое,
 
как пушинка
 
или жук,
 
на собранье мировое
 
насекомых и наук,
 
гор и леса,
 
скал и беса,
 
птиц и ночи,
 
слов и дня.
 
Гость я рад,
 
я счастлив очень,
 
я увидел край коня.
 
Конь был гладок,
 
без загадок,
 
прост и ясен как ручей.
 
Конь бил гривой
 
торопливой,
 
говорил —
 
я съел бы щей.
 
Я собранья председатель,
 
я на сборище пришел.
 
– Научи меня Создатель.
 
Бог ответил: хорошо.
 
Повернулся боком конь,
 
и я взглянул
 
в его ладонь.
 
Он был нестрашный.
 
Я решил,
 
я согрешил,
 
значит, Бог меня лишил
 
воли, тела и ума.
 
Ко мне вернулся день вчерашний.
 
В кипятке
 
была зима,
 
в ручейке
 
была тюрьма,
 
был в цветке
 
болезней сбор,
 
был в жуке
 
ненужный спор.
 
Ни в чем я не увидел смысла.
 
Бог Ты может быть отсутствуешь?
 
Несчастье.
 
Нет я все увидел сразу,
 
поднял дня немую вазу,
 
я сказал смешную фразу —
 
чудо любит пятки греть.
 
Свет возник,
 
слова возникли,
 
мир поник,
 
орлы притихли.
 
Человек стал бес
 
и покуда
 
будто чудо
 
через час исчез.
 
 
 
Я забыл существованье,
 
я созерцал
 
вновь
 
расстоянье.
 
 
(1931–1934)
 
Элегия
 Та к сочинилась мной элегия 
 о том, как ехал на телеге я. 
 
 
Осматривая гор вершины,
 
их бесконечные аршины,
 
вином налитые кувшины,
 
весь мир, как снег, прекрасный,
 
я видел горные потоки,
 
я видел бури взор жестокий,
 
и ветер мирный и высокий,
 
и смерти час напрасный.
 
 
 
Вот воин, плавая навагой,
 
наполнен важною отвагой,
 
с морской волнующейся влагой
 
вступает в бой неравный.
 
Вот конь в могучие ладони
 
кладет огонь лихой погони,
 
и пляшут сумрачные кони
 
в руке травы державной.
 
 
 
Где лес глядит в полей просторы,
 
в ночей неслышные уборы,
 
а мы глядим в окно без шторы
 
на свет звезды бездушной,
 
в пустом сомненье сердце прячем,
 
а в ночь не спим томимся плачем,
 
мы ничего почти не значим,
 
мы жизни ждем послушной.
 
 
 
Нам восхищенье неизвестно,
 
нам туго, пасмурно и тесно,
 
мы друга предаем бесчестно
 
и Бог нам не владыка.
 
Цветок несчастья мы взрастили,
 
мы нас самим себе простили,
 
нам, тем кто как зола остыли,
 
милей орла гвоздика.
 
 
 
Я с завистью гляжу на зверя,
 
ни мыслям, ни делам не веря,
 
умов произошла потеря,
 
бороться нет причины.
 
Мы всё воспримем как паденье,
 
и день и тень и сновиденье,
 
и даже музыки гуденье
 
не избежит пучины.
 
 
 
В морском прибое беспокойном,
 
в песке пустынном и нестройном
 
и в женском теле непристойном
 
отрады не нашли мы.
 
Беспечную забыли трезвость,
 
воспели смерть, воспели мерзость,
 
воспоминанье мним как дерзость,
 
за то мы и палимы.
 
 
 
Летят божественные птицы,
 
их развеваются косицы,
 
халаты их блестят как спицы,
 
в полете нет пощады.
 
Они отсчитывают время,
 
Они испытывают бремя,
 
пускай бренчит пустое стремя —
 
сходить с ума не надо.
 
 
 
Пусть мчится в путь ручей хрустальный,
 
пусть рысью конь спешит зеркальный,
 
вдыхая воздух музыкальный —
 
вдыхаешь ты и тленье.
 
Возница хилый и сварливый,
 
в последний час зари сонливой,
 
гони, гони возок ленивый —
 
лети без промедленья.
 
 
 
Не плещут лебеди крылами
 
над пиршественными столами,
 
совместно с медными орлами
 
в рог не трубят победный.
 
Исчезнувшее вдохновенье
 
теперь приходит на мгновенье,
 
на смерть, на смерть держи равненье
 
певец и всадник бедный.
 
 
(1940)