Алпамыш. Узбекский народный эпос(перепечатано с издания 1949 года)

Благополучно выбралась старуха из подземелья, к шаху сразу побежала — и такое слово ему говорит:
 
 
— Кланяюсь тебе я в ноги! — говорит, —
 
— Погибаю от тревоги! — говорит.
 
 
Ведьма, стоя на пороге, говорит:
 
 
— Голову тебе, мой шах, в залог даю —
 
От тебя я ничего не утаю:
 
С Алпамышем я видала дочь твою!
 
Поздравляю с зятем! Шуток не шучу, —
 
Суюнчи с тебя я получить хочу.
 
Если ты и дочь не удержал в руках,
 
Можешь ли народом управлять, мой шах?!
 
Эта дочь твоя в девических летах
 
Стала ведь распутной на твоих глазах!
 
 
Вскочил с места шах калмыцкий — и, на Сурхаиль разгневавшись, так сказал:
— Сама же ты беду ко мне привела, и сама с жалобой приходишь! Не Алпамыша ты опоила, — несчастье навлекла на меня. Клялась — обещала: «Я, мол, его изведу! Посидит, мол, под землей — сгниет Алпамыш!» А я уже сколько лет только про Алпамыша слышу, — а он все жив, — не гниет! Сколько мне из-за него огорчений!..
Отвечает шаху Сурхаиль-ведьма:
— Что ни прикажешь — все в твоей власти. Прикажи пятьсот арб запрячь и ехать им на Зиль-гору. Пусть они там камнями нагрузятся, и этими камнями зиндан пусть завалят: сверху будут камни давить Алпамыша, с боков — земля прижимать его будет, — он и помрет. А уж если от этого не помрет, значит — ничем не изведешь его.
Понравились калмыцкому шаху эти слова — так и приказал он сделать.
Услыхала про это Тавка-аим, — вышла арбакешам навстречу — и такое слово сказала им:
 
 
— Слову моему красноречивым быть,
 
Слову быть красивым и правдивым быть,
 
Славе недруга — остывшим пеплом быть.
 
Земляки мои! Коней вы запрягли, —
 
Каждому из вас живым-здоровым быть,
 
Вашему пути, друзья, счастливым быть!
 
Все же в этот путь зачем пускаться вам?
 
Дружеским моим поверьте вы словам:
 
Камни с гор возить не так легко коням,
 
Эти камни службу не сослужат вам, —
 
Что вам ездить зря по ведьминым делам?
 
Головы она преступно кружит вам!
 
Слушайте меня — езжайте по домам.
 
Вам, работникам, не скажет Сурхаиль,
 
Что вас ждет на той горе проклятой, Зиль:
 
Там живет свирепый огненный дракон, —
 
Встретитесь ему — всех уничтожит он.
 
Проглотить способен даже гору он!
 
Весь ваш караван на гибель обречен,
 
С муками и смертью путь ваш сопряжен, —
 
Пожалейте ваши семьи, ваших жен!
 
Ехать может тот, кто разума лишен.
 
Этим делом не прельщайтесь, говорю,
 
Арбакеши, возвращайтесь, говорю!..
 
 
Встали арбакеши — отвечают ей:
 
 
— Ячменем и сеном покормив коней,
 
В горы едем не по воле мы своей, —
 
Посылает нас отец твой, Тайча-хан.
 
Выпал снег — следы оставит караван.
 
Нас — пятьсот, и все мы вооружены.
 
Хоть и были б мы драконом сожжены,
 
Шахское веленье выполнить должны.
 
 
Не послушались арбакеши совета Ай-Тавки — отправились на ту гору-Зиль. Вернулась Тавка-аим к себе, прошла в зиндан — и говорит такое слово Алпамышу:
 
 
— Словно нитка бус жемчужных порвалась. —
 
Я роняю слезы целый день из глаз.
 
Светоч утешенья моего погас:
 
Нитка дней твоих, любимый, пресеклась,
 
Счастья твоего с тебя упал венец:
 
В этом бренном мире милый — не жилец, —
 
Схвачен он, как видно, смертью, наконец.
 
Слушай, Алпамыш, батыр мой, удалец:
 
Все-таки тебя погубит мой отец!
 
Стало ведомо одно мне дело здесь:
 
Ты умрешь, свое оставив тело здесь, —
 
Не в земле Конгратской, а в земле чужой!
 
Я тебе служить мечтала всей душой,
 
Быть твоей рабой, твоей сестрой меньшой.
 
Но не ехать мне с тобой в тот путь большой,
 
Не прибыть с тобою в твой Конграт родной.
 
Не зажить твоею преданной женой,
 
И тебе не ведать радостей со мной.
 
Ой, вот-вот порвется жизни твоей нить,
 
Суждено тебе в чужой земле изгнить:
 
Скоро, мой султан, тебя должны казнить!
 
Этой казни ведь не знает мой султан, —
 
Заживо хотят его похоронить!..
 
Лик девичий мой был, как тюльпан, румян, —
 
Станет он от скорби желтым, как шафран.
 
Алпамыш — глава Конграта — не в черед
 
На чужбине в одиночестве умрет,
 
И о том узнать не смогут никогда
 
Ни родня его, ни весь его народ!..
 
 
Алпамыш, желая утешить сердечно к нему привязавшуюся Ай-Тавку, говорит ей так:
 
 
— В мире бренном — жизни без кончины нет,
 
Не сужденной смерти ни единой нет
 
Ни людской душе, и ни мушиной. Нет,
 
Страхам за меня, мой друг, Тавка-аим,
 
Достоверной все-таки причины нет!
 
Знай, что Алпамыша нелегко убить,—
 
Поживу еще на свете, может быть.
 
Калмыки мечтают извести меня,
 
Ждет отец твой, шах, семь лет такого дня.
 
Хоть и не бывает дыма без огня,
 
Но всего дымней сырая головня;
 
Это все, быть может, только болтовня,
 
Вражеское лишь пустое хвастовство:
 
Непременно, мол, теперь казним его!
 
Не горюй же ты заране, Тавка-джан.
 
Хоть сижу семь лет в зиндане, Тавка-джан,
 
Хоть унижен я, но я — конгратский хан.
 
Может быть, покину вражеский зиндан…
 
Горько я тоскую по родной стране,
 
Думаю, все время о своем коне:
 
Жив ли он еще, мой Байчибар, мой конь?
 
Вспоминает ли меня тулпар мой, конь?
 
Узниками стать случилось нам двоим, —
 
Не остался ль я без крыл, Тавка-аим:
 
Не был ли убит мой конь отцом твоим?
 
Просьбу мою, вопль мой, Ай-Тавка, услышь:
 
О коне узнать так жаждет Алпамыш, —
 
Вестью о коне меня ты окрылишь!
 
Милая калмычка, столько слез не лей,
 
Дивные свои глаза ты пожалей,
 
Хоронить меня еще причины нет.
 
Узником в зиндане сидя столько лет,
 
Добротой твоей, как солнцем, я согрет,
 
Будь мне навсегда святынею твой след!
 
О моем коне правдивый дай ответ.