Евгений Онегин. Драматические произведения. Романы. Повести

LVIII.
 
 
Чей взор, волнуя вдохновенье,
 
Умильной лаской наградил
 
Твое задумчивое пенье?
 
Кого твой стих боготворил?"
 
И, други, никого, ей-богу!
 
Любви безумную тревогу
 
Я безотрадно испытал.
 
Блажен, кто с нею сочетал
 
Горячку рифм: он тем удвоил
 
Поэзии священный бред,
 
Петрарке шествуя вослед,
 
А муки сердца успокоил,
 
Поймал и славу между тем;
 
Но я, любя, был глуп и нем.
 
 
LIX.
 
 
Прошла любовь, явилась Муза,
 
И прояснился темный ум.
 
Свободен, вновь ищу союза
 
Волшебных звуков, чувств и дум;
 
Пишу, и сердце не тоскует,
 
Перо, забывшись, не рисует,
 
Близ неоконченных стихов,
 
Ни женских ножек, ни голов;
 
Погасший пепел уж не вспыхнет,
 
Я всё грущу; но слез уж нет,
 
И скоро, скоро бури след
 
В душе моей совсем утихнет:
 
Тогда-то я начну писать
 
Поэму песен в двадцать пять.
 
 
LX.
 
 
Я думал уж о форме плана,
 
И как героя назову;
 
Покамест моего романа
 
Я кончил первую главу;
 
Пересмотрел все это строго:
 
Противоречий очень много,
 
Но их исправить не хочу.
 
Цензуре долг свой заплачу,
 
И журналистам на съеденье
 
Плоды трудов моих отдам:
 
Иди же к невским берегам,
 
Новорожденное творенье,
 
И заслужи мне славы дань:
 
Кривые толки, шум и брань!
 
 
  
ГЛАВА ВТОРАЯ
 
 
O rus!...
 
Hor.
 
О Русь!
 
I.
 
 
Деревня, где скучал Евгений,
 
Была прелестный уголок;
 
Там друг невинных наслаждений
 
Благословить бы небо мог.
 
Господский дом уединенный,
 
Горой от ветров огражденный,
 
Стоял над речкою. Вдали
 
Пред ним пестрели и цвели
 
Луга и нивы золотые,
 
Мелькали сёлы; здесь и там
 
Стада бродили по лугам,
 
И сени расширял густые
 
Огромный, запущённый сад,
 
Приют задумчивых Дриад.
 
 
II.
 
 
Почтенный замок был построен,
 
Как замки строиться должны:
 
Отменно прочен и спокоен
 
Во вкусе умной старины.
 
Везде высокие покои,
 
В гостиной штофные обои,
 
Царей портреты на стенах,
 
И печи в пестрых изразцах.
 
Всё это ныне обветшало,
 
Не знаю право почему;
 
Да, впрочем, другу моему
 
В том нужды было очень мало,
 
Затем что он равно зевал
 
Средь модных и старинных зал.
 
 
III.
 
 
Он в том покое поселился,
 
Где деревенский старожил
 
Лет сорок с ключницей бранился,
 
В окно смотрел и мух давил.
 
Все было просто: пол дубовый,
 
Два шкафа, стол, диван пуховый,
 
Нигде ни пятнышка чернил.
 
Онегин шкафы отворил:
 
В одном нашел тетрадь расхода,
 
В другом наливок целый строй,
 
Кувшины с яблочной водой
 
И календарь осьмого года;
 
Старик, имея много дел,
 
В иные книги не глядел.
 
 
IV.
 
 
Один среди своих владений,
 
Чтоб только время проводить,
 
Сперва задумал наш Евгений
 
Порядок новый учредить.
 
В своей глуши мудрец пустынный,
 
Ярем он барщины старинной
 
Оброком легким заменил;
 
И раб судьбу благословил.
 
Зато в углу своем надулся,
 
Увидя в этом страшный вред,
 
Его расчетливый сосед.
 
Другой лукаво улыбнулся,
 
И в голос все решили так,
 
Что он опаснейший чудак.
 
 
V.
 
 
Сначала все к нему езжали;
 
Но так как с заднего крыльца
 
Обыкновенно подавали
 
Ему донского жеребца,
 
Лишь только вдоль большой дороги
 
Заслышит их домашни дроги, -
 
Поступком оскорбясь таким,
 
Все дружбу прекратили с ним.
 
"Сосед наш неуч, сумасбродит,
 
Он фармазон; он пьет одно
 
Стаканом красное вино;
 
Он дамам к ручке не подходит;
 
Все да да нет; не скажет да-с
 
Иль нет-с". Таков был общий глас.
 
 
VI.
 
 
В свою деревню в ту же пору
 
Помещик новый прискакал
 
И столь же строгому разбору
 
В соседстве повод подавал.
 
По имени Владимир Ленской,
 
С душою прямо геттингенской,
 
Красавец, в полном цвете лет,
 
Поклонник Канта и поэт.
 
Он из Германии туманной
 
Привез учености плоды:
 
Вольнолюбивые мечты,
 
Дух пылкий и довольно странный,
 
Всегда восторженную речь
 
И кудри черные до плеч.
 
 
VII.
 
 
От хладного разврата света
 
Еще увянуть не успев,
 
Его душа была согрета
 
Приветом друга, лаской дев.
 
Он сердцем милый был невежда,
 
Его лелеяла надежда,
 
И мира новый блеск и шум
 
Еще пленяли юный ум.
 
Он забавлял мечтою сладкой
 
Сомненья сердца своего;
 
Цель жизни нашей для него
 
Была заманчивой загадкой,
 
Над ней он голову ломал
 
И чудеса подозревал.