Евгений Онегин. Драматические произведения. Романы. Повести

XXXV.
 
 
Что ж мой Онегин? Полусонный
 
В постелю с бала едет он:
 
А Петербург неугомонный
 
Уж барабаном пробужден.
 
Встает купец, идет разносчик,
 
На биржу тянется извозчик,
 
С кувшином охтенка спешит,
 
Под ней снег утренний хрустит.
 
Проснулся утра шум приятный.
 
Открыты ставни; трубный дым
 
Столбом восходит голубым,
 
И хлебник, немец аккуратный,
 
В бумажном колпаке, не раз
 
Уж отворял свой васисдас.
 
 
XXXVI.
 
 
Но, шумом бала утомленный,
 
И утро в полночь обратя,
 
Спокойно спит в тени блаженной
 
Забав и роскоши дитя.
 
Проснется за-полдень, и снова
 
До утра жизнь его готова,
 
Однообразна и пестра.
 
И завтра то же, что вчера.
 
Но был ли счастлив мой Евгений,
 
Свободный, в цвете лучших лет,
 
Среди блистательных побед,
 
Среди вседневных наслаждений?
 
Вотще ли был он средь пиров
 
Неосторожен и здоров?
 
 
XXXVII.
 
 
Нет: рано чувства в нем остыли;
 
Ему наскучил света шум;
 
Красавицы не долго были
 
Предмет его привычных дум;
 
Измены утомить успели;
 
Друзья и дружба надоели,
 
Затем, что не всегда же мог
 
Beef-steaks и стразбургский пирог
 
Шампанской обливать бутылкой
 
И сыпать острые слова,
 
Когда болела голова;
 
И хоть он был повеса пылкой,
 
Но разлюбил он наконец
 
И брань, и саблю, и свинец.
 
 
XXXVIII.
 
 
Недуг, которого причину
 
Давно бы отыскать пора,
 
Подобный английскому сплину,
 
Короче: русская хандра
 
Им овладела понемногу;
 
Он застрелиться, слава богу,
 
Попробовать не захотел,
 
Но к жизни вовсе охладел.
 
Как Child-Harold, угрюмый, томный
 
В гостиных появлялся он;
 
Ни сплетни света, ни бостон,
 
Ни милый взгляд, ни вздох нескромный,
 
Ничто не трогало его,
 
Не замечал он ничего.
 
 
XXXIX. XL. XLI.
 
 
. . . . . . . . . . . . . . .
 
. . . . . . . . . . . . . . .
 
. . . . . . . . . . . . . . .
 
 
XLII.
 
 
Причудницы большого света!
 
Всех прежде вас оставил он;
 
И правда то, что в наши лета
 
Довольно скучен высший тон;
 
Хоть, может быть, иная дама
 
Толкует Сея и Бентама,
 
Но вообще их разговор
 
Несносный, хоть невинный вздор;
 
К тому ж они так непорочны,
 
Так величавы, так умны,
 
Так благочестия полны,
 
Так осмотрительны, так точны,
 
Так неприступны для мужчин,
 
Что вид их уж рождает сплин  [7].
 
 
XLIII.
 
 
И вы, красотки молодые,
 
Которых позднею порой
 
Уносят дрожки удалые
 
По петербургской мостовой,
 
И вас покинул мой Евгений.
 
Отступник бурных наслаждений,
 
Онегин дома заперся,
 
Зевая, за перо взялся,
 
Хотел писать – но труд упорный
 
Ему был тошен; ничего
 
Не вышло из пера его,
 
И не попал он в цех задорный
 
Людей, о коих не сужу,
 
Затем, что к ним принадлежу.
 
 
XLIV.
 
 
И снова, преданный безделью,
 
Томясь душевной пустотой,
 
Уселся он – с похвальной целью
 
Себе присвоить ум чужой;
 
Отрядом книг уставил полку,
 
Читал, читал, а всё без толку:
 
Там скука, там обман иль бред;
 
В том совести, в том смысла нет;
 
На всех различные вериги;
 
И устарела старина,
 
И старым бредит новизна.
 
Как женщин, он оставил книги,
 
И полку, с пыльной их семьей,
 
Задернул траурной тафтой.
 
 
XLV.
 
 
Условий света свергнув бремя,
 
Как он, отстав от суеты,
 
С ним подружился я в то время.
 
Мне нравились его черты,
 
Мечтам невольная преданность,
 
Неподражательная странность
 
И резкий, охлажденный ум.
 
Я был озлоблен, он угрюм;
 
Страстей игру мы знали оба:
 
Томила жизнь обоих нас;
 
В обоих сердца жар угас;
 
Обоих ожидала злоба
 
Слепой Фортуны и людей
 
На самом утре наших дней.
 
 
XLVI.
 
 
Кто жил и мыслил, тот не может
 
В душе не презирать людей;
 
Кто чувствовал, того тревожит
 
Призрак невозвратимых дней:
 
Тому уж нет очарований.
 
Того змия воспоминаний,
 
Того раскаянье грызет.
 
Все это часто придает
 
Большую прелесть разговору.
 
Сперва Онегина язык
 
Меня смущал; но я привык
 
К его язвительному спору,
 
И к шутке с желчью пополам,
 
И злости мрачных эпиграмм.
 
 
XLVII.
 
 
Как часто летнею порою,
 
Когда прозрачно и светло
 
Ночное небо над Невою  [8],
 
И вод веселое стекло
 
Не отражает лик Дианы,
 
Воспомня прежних лет романы,
 
Воспомня прежнюю любовь,
 
Чувствительны, беспечны вновь,
 
Дыханьем ночи благосклонной
 
Безмолвно упивались мы!
 
Как в лес зеленый из тюрьмы
 
Перенесен колодник сонный,
 
Так уносились мы мечтой
 
К началу жизни молодой.