Когда я вернусь (Полное собрание стихов и песен)

Когда-нибудь, когда вы будете вспоминать имена героев, не забудьте, пожалуйста, я очень прошу вас, не забудьте Петра Залевского, бывшего гренадера, инвалида войны, служившего сторожем у нас в «Доме сирот» и убитого польскими полицаями во дворе осенью 1942 года.
Он убирал наш бедный двор, 
Когда они пришли, 
И странен был их разговор, 
Как на краю земли, 
Как разговор у той черты, 
Где только «нет» и «да» – 
Они ему сказали: «Ты, А ну, иди сюда!» 
Они спросили: «Ты поляк?» 
И он сказал: «Поляк». 
Они спросили: «Как же так?» 
И он сказал: «Вот так». 
«Но ты ж, культяпый, хочешь жить, 
Зачем же, черт возьми, 
Ты в гетто нянчишься, как жид, 
С жидовскими детьми?! 
К чему – сказали – трам-там-там, 
К чему такая спесь?! 
Пойми – сказали – Польша там!» 
А он ответил: «Здесь!
И здесь она и там она, 
Она везде одна – 
Моя несчастная страна». 
Прекрасная страна». 
И вновь спросили: «Ты поляк?» 
И он сказал: «Поляк». 
«Ну, что ж, – сказали. – Значит так?» 
И он ответил: «Так». 
«Ну, что ж, – сказали. – Кончен бал!» 
Скомандовали: «Пли!» 
И прежде, чем он сам упал, 
Упали костыли, 
И прежде, чем пришли покой, 
И сон, и тишина. 
Он помахать успел рукой 
Глядевшим из окна. 
…О дай мне Бог конец такой, 
Всю боль испив до дна, 
В свой смертный миг махнуть рукой 
Глядящим из окна!
А потом наступил такой день, когда «Дому сирот», детям и воспитателям приказано было явиться с вещами на Умшлягплац (так называлась при немцах площадь у Гданьского вокзала).
Эшелон уходит ровно в полночь, 
Паровоз-балбес пыхтит – Шалом! – 
Вдоль перрона строем стала сволочь, 
Сволочь провожает эшелон 
Эшелон уходит ровно в полночь, 
Эшелон уходит прямо в рай, 
Как мечтает поскорее сволочь 
Донести, что Польша «юдэнфрай». 
«Юдэнфрай» Варшава, Познань, Краков, 
Весь протекторат из края в край 
В черной чертовне паучьих знаков, 
Ныне и вовеки – «юдэнфрай»! 
А на Умшлягплаце у вокзала 
Гетто ждет устало – чей черед, 
И гремит последняя осанна 
Лаем полицая – «Дом сирот»! 
Шевелит губами переводчик, 
Глотка пересохла, грудь в тисках, 
Но уже поднялся старый Корчак 
С девочкою Натей на руках. 
Знаменосец, козырек заломом, 
Чубчик вьется, словно завитой, 
И горит на знамени зеленом 
Клевер, клевер, клевер золотой.
Два горниста поднимают трубы, 
Знаменосец, выпрямил древко козырек с заломом, 
Детские обветренные губы 
Запевают гордо и легко: 
Наш славный поход начинается просто, 
От Старого Мяста до Гданьского моста, 
И дальше, и с песней, построясь по росту, 
К варшавским предместьям, по Гданьскому мосту! 
По Гданьскому мосту!
По улицам Гданьска, по улицам Гданьска 
Шагают девчонки, Марыся и Баська, 
А маленький Боля, а рыженький Боля 
Застыл, потрясенный, у края прибоя, у края прибоя…» 
Пахнет морем, теплым и соленым, 
Вечным морем и людской тщетой, 
И горит на знамени зеленом 
Клевер, клевер, клевер золотой!
Мы проходим по трое, рядами, 
Сквозь кордон эсэсовских ворон… 
Дальше начинается преданье, 
Дальше мы выходим на перрон. 
И бежит за мною переводчик, 
Робко прикасается к плечу, – 
«Вам разрешено остаться, Корчак», – 
Если верить сказке, я молчу, 
К поезду, к чугунному парому, 
Я веду детей, как на урок, 
Надо вдоль вагонов по перрону, 
Вдоль, а мы шагаем поперек.
Рваными ботинками бряцая, 
Мы идем не вдоль, а поперек, 
И берут, смешавшись полицаи 
Кожаной рукой под козырек. 
И стихает плач в аду вагонном, 
И над всей прощальной маятой – 
Пламенем на знамени зеленом 
Клевер, клевер, клевер золотой. 
Может, в жизни было по другому, 
Только эта сказка вам не врет, 
К своему последнему вагону, 
К своему чистилищу-вагону, 
К пахнущему хлоркою вагону 
С песнею подходит «Дом сирот»:
«По улицам Лодзи, по улицам Лодзи, 
Шагают ужасно почтенные гости, 
Шагают мальчишки, шагают девчонки, 
И дуют в дуделки, и крутят трещотки… 
И крутят трещотки!
Ведут нас дороги, и шляхи, и тракты, 
В снега Закопане, где синие Татры, 
На белой вершине – зеленое знамя, 
И вся наша медная Польша под нами, 
Вся Польша…»
И тут кто-то, не выдержав, дал сигнал к отправлению – и эшелон Варшава-Треблинка задолго до назначенного часа, случай совершенно невероятный, тронулся в путь…
Вот и кончена песня. 
Вот и смолкли трещотки, 
Вот и скорчено небо 
В переплете решетки. 
И державе своей 
Под вагонную тряску 
Сочиняет король 
Угомонную сказку…
Итак, начнем, благословясь…
Лет сто тому назад 
В своем дворце неряха-князь 
Развел везде такую грязь, 
Что был и сам не рад.
И, как-то, очень рассердясь, 
Призвал он маляра.
«А не пора ли, – молвил князь, – 
Закрасить краской эту грязь?»
Маляр сказал: «Пора, 
Давно пора, вельможный князь, 
Давным давно пора».
И стала грязно-белой грязь, 
И стала грязно-синей грязь, 
И стала грязно-желтой грязь 
Под кистью маляра.
А потому что грязь есть грязь, 
В какой ты цвет ее не крась.
Нет, некстати была эта сказка, некстати, 
И молчит моя милая чудо-держава, 
А потом неожиданно голосом 
Нати Невпопад говорит: «До свиданья, Варшава!»
И тогда, как стучат колотушкой о шпалу, 
Застучали сердца колотушкой о шпалу, 
Загудели сердца: « Ма вернемся в Варшаву!
Мы вернемся, вернемся, вернемся в Варшаву!»
По вагонам, подобно лесному пожару, 
Из вагона в вагон, от состава к составу, 
Как присяга гремит: «Мы вернемся в Варшаву!
Мы вернемся, вернемся, вернемся в Варшаву!
Пусть мы дымом растаем над адовым пеклом, 
Пусть тела превратятся в горючую лаву, 
Но водой, но травою, но ветром, но пеплом, 
Мы вернемся, вернемся, вернемся в Варшаву!»
А мне-то, а мне что делать?
И так мое сердце – в клочьях!
Я в том же трясусь вагоне, 
И в том же горю пожаре, 
Но из года семидесятого 
Я вам кричу: «Пан Корчак!
Не возвращайтесь!
Вам будет стыдно в этой Варшаве!
Землю отмыли добела, 
Нету ни рвов, ни кочек, 
Гранитные обелиски 
Твердят о бессмертной славе, 
Но слезы и кровь забыты, 
Поймите это, пан Корчак, 
И не возвращайтесь, 
Вам страшно будет в этой Варшаве!
Дали зрелищ и хлеба, 
Взяли Вислу и Татры, 
Землю, море и небо, 
Все, мол, наше, а так ли?!
Дня осеннего пряжа 
С вещим зовом кукушки Ваша? 
Врете, не ваша!
Это осень Костюшки!
Небо в пепле и саже 
От фабричного дыма Ваше? 
Врете, не ваше!
Это небо Тувима!
Сосны – гордые стражи 
Там, над Балтикой пенной, Ваши? 
Врете, не ваши!
Это сосны Шопена!
Беды плодятся весело, 
Радость в слезах и корчах, 
И много ль мы видели радости 
На маленьком нашем шаре?!
Не возвращайтесь в Варшаву, 
Я очень прошу Вас, пан Корчак, 
Не возвращайтесь, 
Вам нечего делать в этой Варшаве!
Паясничают гомулкулусы, 
Геройские рожи корчат, 
Рвется к нечистой власти 
Орава речистой швали…
Не возвращайтесь в Варшаву, 
Я очень прошу Вас, пан Корчак!
Вы будете чужеземцем 
В Вашей родной Варшаве!