Зелень. Взгляд в прошлое (СИ)

— Прости меня, Лёш! Я три года жил с этим, больше не могу! Ты должен простить! Если отвернёшься, уйдёшь, я …я тогда…
— Поцелуй меня!
— Лёш??? …Что?…
— Что слышал… Неужто правда думаешь, что простить не смогу. Да я сам без тебя… Я же умру сразу…
И Дима ловит родные губы в зовущем, жадном, отчаянном и ненасытном поцелуе. «Моя душа! Моя жизнь! Мой воздух!» — горячий шёпот, как в бреду, не отрываясь от губ, шёпот, от которого табун мурашек по спине, от которого рассудок теряешь и волю…
— Я с самого рождения под тебя одного запрограммирован …Это заводские настройки, их не сбить никому, понимаешь? Твой голос, твой запах, руки твои — для меня одного только. И я для тебя, я весь твой! Так всегда было, так всегда будет! И никому нас не разделить. Я это точно знаю! Прости меня, дурака, прости, прости… — сладкий полустон заполняет комнату, выкачивает воздух из лёгких, и не удержаться уже за реальность, тело плавится, сознание рассыпается в пыль, — Давай, я освобожу руки.
— Не трогай! Оставь так! — срывается хриплый выдох, — Иначе, я затрахаю тебя сейчас до смерти, не смогу остановиться. Дим. Я когда в душе был, …ну, это… подготовился. Почему ты не сказал ни разу, ну …что …хочешь …по-другому…
— Если ты из-за того, что Кир сказал, то это глупо, Лёш… Когда я с тобой, мне, правда, не важно…
— Я хочу. Только не отстёгивай наручники, иначе сорвусь и испорчу всё.
Димка впивается в искусанные губы ещё более жадно, с таким рвением и желанием, что искры под веками взрываются, перекрывая поток мыслей, убирая из головы всё ненужное. Среди самых тончайших нервных окончаний, внутри, по костям, по органам, разгорается пожар. И они будут гореть сейчас. Вместе.
Поцелуи оставляют огни на шее, щеках, скользят ниже, обнимая адамово яблоко, затем снова вверх. Горячие губы захватывают в плен подбородок, посасывают его, упираясь языком в ямочку. Эта ямочка на Лёхином подбородке — Димкина слабость, он целует её первой, просыпаясь, и последней, засыпая.
Чем ниже опускается Дима, тем сильнее распаляется Лёха, безвольно подставляясь каждому касанию. Дима чувствует, как на каждое его прикосновение любимое тело отзывается вибрацией и стонами. Лёха руки свои вернуть хочет, чтобы сжимать ими, гладить, нежить, чтобы на коже опечатки свои оставлять. Но — нет, руки он освобождать не станет, не сейчас! Ему этот плен, пьяный и сладкий, ох как нравится! Он сам в него сдался, добровольно!
А поцелуи уверенно спускаются вниз, где уже невыносимо тянет, где возбуждение поглощает, где удовольствие лёгкими покалываниями поднимается до затылка и тут же устремляется по позвоночнику обратно, в низ живота. Лёгкое касание влажного языка к уздечке заставило накачанный пресс судорожно сокращаться, а стоило только губам накрыть головку, лизнув по дырочке уретры, Лёха понял — долго ему не продержаться. Но Димка был тем ещё мучителем. Когда он обхватил яички, аккуратно втягивая их в рот и массируя языком, Лёха, давясь воздухом, уже не пытался контролировать эти яркие, на грани боли, вспышки удовольствия. Димка, раскрыв его ягодицы, принялся бережно вылизывать каждую складочку, чередуя с поцелуями, при этом ритмично нажимая пальцами на промежность в области между мошонкой и анусом. Тягучее, сладостное чувство желания, прерывистыми толчками наполняющее низ живота, стало совсем нетерпимым. В этот момент Димка отстранился и медленно вылил на горячий анус прохладную смазку, чем вызвал новую волну мурашек.
— Расслабься сейчас, хорошо?
Палец внутри медленно двигался туда и обратно, аккуратно нащупывая простату, а в это время пальцы другой руки продолжали слегка нажимать на нее с внешней стороны. Вскоре вовнутрь последовал второй палец и, на растягивающемся входе и на набухшей от возбуждения железе, ощущения стали ещё острее. Дима добавил смазки и ввёл три пальца сразу, что вызвало у Лёхи слегка болезненное покалывание и жжение. Тогда Дима, не вынимая пальцев, потянулся к Лёхиным губам и принялся нашёптывать какой-то пошлый приятный бред, при этом жарко и сладко целуя, отчего рассудок снова поплыл, а дискомфорт ушёл.
 
— Хочу тебя… — стонал в каком-то безумии Лёха, — Малой, пожалуйста, не могу больше …хочу, … люблю …тебя… тебя…
Димка устроился между широко разведёнными, согнутыми ногами, полюбовался покрасневшей, пульсирующей дырочкой и, не удержавшись, поцеловал её снова, а потом мучительно медленно провёл широко языком до потяжелевших яиц и обратно.
— Лёш, я сейчас тебя освобожу и переверну на живот, тебе легче будет.
— Нет, я хочу тебя видеть, …начинай уже, а?
И Димка, не отводя зелёных глаз, начал плавно проталкиваться внутрь, миллиметр за миллиметром, растягивая мышцы, забирая себе ровно половину той первой, тянущей боли. Лёха попытался вспомнить их самый первый раз — плачущий от счастья Димка плавился под его ласками, сводил с ума. «Ему было больно тогда? Я также был осторожен с ним, или…?»
Первые медленные движения вызывают приятные спазмы. С каждым новым толчком нарастают волны мутного кайфа, заставляя Лёху извиваться в истоме. Член пульсирует так, будто сейчас взорвётся. Но этот садист даже и не думает прикоснуться к нему. Лёха начинает скулить, просить, от напряжения мышцы пресса ноют, но он чувствует только эту сумасшедшую пульсацию. Димка, уже во всю вбиваясь в его тело, приподнимает ещё выше Лёхины ноги, крепко прижимая к себе, чтобы он перестал двигаться и мешать им обоим.
И его накрывает оргазм. И это не просто эякуляция, не-е-ет! Неземное блаженство обрушилось на него, жаркое удовольствие накатывало волна за волной, заставляя содрогаться всё тело в сладких конвульсиях до полного изнеможения. Лёхе казалось, что это был самый долгий оргазм в его жизни. Член как будто и не собирался падать, уретра едва заметно пульсировала, исторгая поток горячей спермы на живот, на грудь. Судороги били ещё какое-то время, и в этот момент Димка вытащил свой член и тоже излился, выстреливая щедрыми порциями на Лёхин живот. Затем потянулся вперёд, к наручникам, пытаясь дрожащими пальцами попасть ключом в замок. Освободив Лёхины руки, тут же стал покрывать поцелуями затёкшие запястья. Лёха подмял его под себя, грузно навалившись сверху, с жадностью шаря руками по взмокшему родному телу, размазывая, перемешивая их ещё тёплую сперму.
— Это было охуенно, Малой!
— Это ты у меня охуенный, Рогозин. Ты понимаешь, что кончил сейчас без рук?
— А я у тебя способный. Скоро научусь кончать от одного только твоего взгляда. Пойдём в душ и спать, утро уже… Хорошо, что воскресенье, до следующего утра тебя из кровати не выпущу.
Какое-то время они лежали неподвижно, переплетясь конечностями, будто вросли друг в друга. Постепенно приходя в себя, Дима поморщился, вспомнив что-то:
— Чёрт, мне же ещё к Киру надо будет, потом… Тихо, только не психуй, посмотри на меня, Лёш! Да пойми ты, я не хочу больше выбрасывать его из своей жизни, я ему нужен. Он один совсем. Он не протянет так долго, пропадёт. Сдохнет от одиночества, или влезет куда, у него на это талант. Одной могилы с нас уже достаточно, не? Не сжимай кулаки, и не рычи, ты сам знаешь, о чём я. Да не напрягайся ты так, вся эта блажь в его голове «люблю-хочу» скоро пройдёт, это не наш Жека, даже близко не он! Всё, что могло между нами быть, уже случилось. Теперь — только дружба. Я никогда не дам ему ни малейшего повода, верь мне! И не ревнуй! Не к кому и не к чему там ревновать. А за ту ошибку свою …всю жизнь прощения просить буду, хочешь?
— Так и будешь теперь об этом напоминать мне? Забыли — значит забыли. Только вот что-то я не пойму, куда ты клонишь?
— Да понятно, что он не будет постоянно с нами, пусть дует в свою Москву, работает. Но он должен знать, что у него кто-то есть, кто-то близкий. Он не плохой на самом деле, весёлый, добрый, очень умный — будущий нейрохирург, между прочим.
— Да общайтесь вы, хрен с вами. Только пойдём уже в душ, мы же слиплись с тобой, посмотри.
Стоя в душе, под тёплыми струями, целуя неспешно разомлевшего Димку, Лёха в шутку спросил: