И гильотины мало (СИ)
То было истинной правдой. Всё это время Джон нес в себе тайну, раздираемый желанием открыть её возлюбленному и в то же время страшась это сделать. Что ж, по всему выходило, что теперь настал именно тот, походящий момент.
— Он справится. Теперь в его власти растить своё дитя с любимой женщиной, прожить жизнь так, как он не смог с моей матерью, — Джон наклонил голову, касаясь губами пальцев Эдуарда, все еще гладивших его по щеке. — И мои родные во Франции… Я думал о них, видит бог. И пока я жив и вне закона, могут ли они быть в полной безопасности?
Оказалось, произнести вслух свои мысли, долго и надежно хранимые в сердце, было куда труднее, чем он думал, однако освобождение от этого бремени было сродни тому облегчению, что Джон испытал, когда за дверь вышел доктор Джонсон. Истина брала верх, так или иначе. И если наступит завтра…
— Одно я знаю точно, — Моррин подался вперед, ощущая на губах горячее дыхание Эдуарда. — Если судьба, несмотря на все мои прегрешения, всё же одарила меня твоей любовью, значит, я счастливейший из смертных.
Последнее слово едва успело сорваться с его губ, а Эдуард уже целовал его, страстно, требовательно, властно. И в этом поцелуе таилось всё: признание правоты, боль, право на обладание, клятва… Джон чувствовал, как растворяется в этой жаркой лавине, как сильные руки тянут его к постели, как возлюбленный присваивает его себе, не скрывая более своей жажды обладания.
Это давно жило в них, с каждым днем крепло все сильнее и сдерживалось лишь потому, что подспудно они и так об этом знали. На деле же их судьба была предопределена с самого начала, она была для них едина, ибо жить один без другого они не могли.
По счастью, решение лейтенанта Фелпса дало им возможность укрыться от чужих глаз за дверью без решеток, однако, даже если бы их заперли в подземелье, как остальных узников, теперь их бы это не остановило. Они целовали друг друга, впивались ногтями в кожу, словно боялись не успеть, потратить напрасно хоть одно мгновение, не запомнить, не запечатлеть… Не тратя время на то, чтобы сбросить одежду, Джон перевернулся на живот, выгибаясь под руками любимого и давая ему полную власть над собой. Впервые в жизни Эдуард брал его так, сзади, сжимая пальцы на шее и оттягивая волосы. Страх любовника причинить боль лишь подстегнул Джона, и он сам подался назад, насаживаясь на возбужденную плоть сразу и до конца. С его губ сорвался стон боли и сладострастия, который Эдуард тут же заглушил, утягивая любимого в поцелуй. Они слились в единое целое, ловя ритм друг друга и зная, что уже ничто в этом мире не встанет между ними. Ни жизнь, ни смерть, ни закон, ни бог.
— Всегда… Всегда, жизнь моя… Душа моя… - Эдуард шептал Джону на ухо признания, все крепче сжимая возлюбленного в своих руках.
— Всегда… — Джон вторил ему, чувствуя, как всё ярче вспыхивает в сознании последняя искра смысла.
Завтра настанет, и он не дрогнет. Не дрогнет.
========== Да смоет кровь ==========
9 мая, 1801 год
“… и тот, кто отринет любовь к недругу своему и не воздаст ему за отвагу, не примет слово чести из рук его, сам себе врагом станет, ибо позор бесславного мужа ляжет на плечи его. Да смоет он кровью прегрешения свои… “
Фелпс захлопнул книгу и посмотрел в окно. Заря ещё не занималась, и тусклый свет последней догорающей свечи упрямо сражался с ночным мраком. Не менее часа оставалось до того, как часы на площади пробьют шесть раз.
В ту ночь английский лейтенант так и не сомкнул глаз. Мысли его блуждали в беспорядке, лишая покоя и сна. Ещё и книга эта в руки попала как по злому умыслу. Откуда она вообще могла взяться в казенной солдатской квартире? Сказание Святого Малахия, так значилось на потрепанном переплёте.
Принято считать, что жизнь солдата проста и бесхитростна. Следуй приказам и не задумывайся, мундир бережёт от трудных вопросов морали и совести, во главе всего стоит воинский долг. И горе тому солдату, что задумывается об ином. Лейтенант Фелпс более всего желал бы не думать. Армия и купленный чин должны были помочь ему подняться выше, чем он мог рассчитывать, оставшись дома и приняв сан, открыть величайшие возможности для его предприимчивой натуры. А меж тем все, что он чувствовал, особенно в последние дни — это падение. Долгое мучительное падение в бездну собственных сомнений.
Как могло получиться, что, выполняя свой долг перед королем и страной, этому солдату лишь единожды выпал случай не усомниться в верности своих действий? И случилось это не во время гонений ирландцев, казней, порки или аудиенций у сэра Ричарда. Нет, сомнения покинули Фелпса в то мгновение, когда он давал слово чести Эдуарду Грейвичу, предателю, содомиту, беглому узнику. Должно быть, именно в то мгновение Коллин Фелпс и умер как солдат.
Сэр Ричард узнал обо всем позже, уже после того, как Эдуард Грейвич и Джон Моррин были взяты под стражу. В тот же день после заката лейтенант Фелпс явился по приказу своего командира в здание городского парламента, где расположился со своими адьютантами сэр Ричард, и отрапортовал ему о своих действиях согласно регламенту.
Сэр Ричард был в ярости. Фелпсу прежде не доводилось видеть его таким; стоя перед командиром, он смотрел прямо перед собой, слушая гневную тираду. Судя по всему, своими действиями Фелпс нарушил все планы, что строило командование относительно Белфаста.
— Кто наделил вас правом принимать подобные решения? Кто, я вас спрашиваю? - ладонь сэра Ричарда с силой опустилась на поверхность стола, перед которым стоял Фелпс. - Вы запятнали мундир, что носите, дав слово преступнику! Ещё и остальных мятежников отпустили! Сэр, это пахнет трибуналом!
Лейтенант Фелпс слушал молча, не пытаясь оправдаться. В том не было нужды, исправить содеянное он не мог, да и не желал. Впервые за эти дни в городе уже несколько часов царил мир, солдаты вернулись в казармы, кроме тех, что стояли на часах у здания тюрьмы да патрулировали улицы. Горожане затихли, приходя в себя после пережитых страха и жестокости. А Фелпс занял пост одного из часовых в тюрьме, хотя совершенно не сомневался, что никаких диверсий ожидать не следовало. Из этой уверенности он исходил, позволив доктору Джонсону повидать арестантов. К тому же слова ирландца о последней встрече с другом неприятно кольнули Фелпса в сердце. Сам он не был уверен, что нашелся бы хоть один друг, что пожелал бы видеть его при подобных обстоятельствах.
Сэр Ричард еще несколько минут выговаривал ему, а затем, внезапно прервав самого себя, спросил, на какое время Фелпс назначил казнь. Хотя подобные распоряжения лейтенант должен был получать лишь от своего командира, судя по всему, сэр Ричард решил, что и в этом вопросе Фелпс совершил самоуправство. И не ошибся. Лейтенант, не дрогнув и не запнувшись, ответил, что повешение состоится в шесть утра на следующий день.
Сэр Ричард долго и внимательно смотрел на своего подчиненного, перебирая листы бумаги у себя на столе; после его гнева подобное спокойствие должно было вызвать опасение, но нет, лейтенант Фелпс оставался равнодушен.
— Повесить на площади в полдень, на глазах у всего города, — голос сэра Ричарда звучал тихо, тем отчетливее выдавая угрозу. - И объявить во всеуслышание, что именем короля Георга эти двое приговариваются к смерти за свои преступления против Англии, бога и человека. Пусть их запомнят как предателей и содомитов, вы поняли, Фелпс?
После этой аудиенции лейтенант вернулся в свою квартиру и, не снимая мундир, лёг на холодную койку. Ему сводило нутро, в висках стучала кровь. И вновь всколыхнулась досада. Какого черта? Какое ему дело до этих людей и их участи? Они сами приняли свою судьбу, сами решили вернуться и сдать себя в руки правосудия, и не вина Фелпса, что жизнь их должна теперь оборваться таким ужасным образом.
Перед глазами всплыла отчетливая картина: черноволосый юноша, глядя смело и упрямо, прижимается плечом к своему соратнику. Что связывало этих двоих кроме печальной участи, что должна была вскорости настичь их? Был ли и вправду меж ними содомский грех? Фелпс, с детства хорошо знавший все, что священное писание несло в сердца людей, не мог не признать, что подобное обвинение его отчего-то не трогало. Могли ли отвага и жертвенность оправдать иные грехи? И кто был вправе судить об этом?