И гильотины мало (СИ)
— Боже, храни Ирландию, — в горле у Джона пересохло, сердце забилось как сумасшедшее.
— Почти зажило, не больно, когда касаюсь? - пальцы Эдуарда, осторожно миновав свежий рубец от пули, скользнули выше, к ключице.
— Больно… — Джон взял в свою руку пальцы Грейвича и прижал к своей коже сильнее. - Больно, если не касаешься.
Это было дерзко и смело, Джон знал, что впервые сказал вслух о своих чувствах, и пусть оба догадывались, что чувства эти взаимны, своей откровенностью Джон смел последнюю крепость, что их сдерживала. И Эдуард это принял.
Осторожно, будто в его руках оказалось бесценное сокровище, Грейвич обхватил ладонями Джона за шею и, притянув к себе, поцеловал. Первое прикосновение губ было почти невесомым, лёгким, в нем таится и вопрос, и разрешение, и просьба, и мольба. Сколь сильно они хотели этого, как давно оба мечтали и знали, что это непременно случится. Джон, чуть отодвинувшись, заглянул в глаза Эдуарда и поразился тому, как они потемнели. Бесконечное желание не отпускать его перемешалось со страхом, что вот сейчас Грейвич отстранится, как тогда, у фортепьяно, остановит его и наступит конец. Однако вместо этого губы Эдуарда скользнули по щеке Джона и его уха достиг горячий шепот:
— Я не сбегу.
Знал ли он о мыслях Моррина, потому что они и его самого мучили, или, быть может, лишь предположил, это не имело значения. Джон решительно подался вперед и вновь увлек Эдуарда в поцелуй, но теперь уже не оставляя места осторожности и сдержанности. Моррин чувствовал себя жаждущим путником, что идёт через пустыню и, наконец наткнувшись на колодец, пьёт из него и никак не может напиться. Вкус этого поцелуя сводил с ума, жажда близости поднималась по спине, накрывала с головой и едва ли оставляла место для иных мыслей.
Джон обхватил Эдуарда руками, прижимаясь плотнее, желая хоть частичкой тела почувствовать его кожу, её тепло и прикосновение. Эдуард прижимал юношу к себя, касаясь ладонями обнажённой спины, от чего по телу Джона прокатывались горячие волны. Нежность растворялась в страсти, тело, так давно желавшее этой ласки, взывало к большему и Джон застонал в голос, едва губы Эдуарда, соскользнув вниз, коснулись чувствительной кожи на шее.
Джон зарылся пальцами в светлые пряди Эдуарда и закрыл глаза, отдаваясь неведомому прежде чувству, никогда ещё прикосновения не дарили ему столь сильное желание, не бывала ещё похоть столь чистой и правильной. Всем своим естеством желал он большего, чтобы ладони, жаркие и сильные, держали его тело, делая своим, присваивая себе, и губы, оставляя поцелуи на его коже, несли тело и душу в рай.
И чем сильнее крепло желание Джона, тем отчетливее ощущал он всю жажду, что столь долго таил в себе Эдуард, тем больше горело его тело, а память вырывала из настоящего, погружая в холодный тёмный тупик подворотни Рю де Монье. Те же чувства владели им тогда, та же страсть вела? Теперь все было иначе, Эдуард разбудил в нем столь сильную привязанность, что и вообразить было невозможно. Однако тело помнило все, и так же оно горело под теми, чужими руками. Не было тогда чувств, была лишь похоть, но тело отзывалось на неё, тело предавало и хотело ещё. И Джон впервые в жизни почувствовал себя грязным, нечистым.
Осознание этой жестокой истины накрыло с головой, и Джон, потеряв осторожность, прильнул к Эдуарду всем телом, будто это могло очистить его. Рана зацепила ткань сюртука, и стон боли, вырвавшийся из груди Моррина, заставил Эдуарда отпрянуть. Он, все еще обнимая юношу, испуганно всмотрелся в его побледневшее лицо.
— Прости меня, это моя вина. Я… Мне следовало быть осторожнее.
Эдуард хотел было разорвать объятие, но Джон не позволил. В это мгновение он словно дитя боялся выпустить из рук того, в ком видел состредоточение любви и добра, и лишь этот человек мог спасти его от тьмы. Лишь он один.
Эдуард с бесконечной нежностью коснулся губами лба юноши, затем заглянул ему в глаза и улыбнулся.
— Пока нам лучше поберечь твоё плечо.
И хоть Джону совершенно не хотелось отпускать его, он сам ослабил объятия, позволяя Эдуарду отступить. Оставалось лишь радоваться, что боль от задетой раны отвлекла на себя внимание Грейвича, и тот не придал значения потерянности, что внезапно отразилась в глазах Джона.
— Что ж, схожу-ка я вниз, спрошу для нас ужин. Наложи пока повязку, лучше сегодня больше рану не тревожить, — Эдуард мягко коснулся щеки Джона и, вновь поцеловав в лоб, развернулся и вышел за дверь.
Возможно ли представить что-то более запутанное, чем природа человеческих желаний? Джон всем сердцем ощущал, сколь сильно ждал он этого мгновения, как мечтал о поцелуе, как жаждал чувствовать прикосновения Эдуарда и тепло, близость его тела. Теперь же, едва притронувшись и убедившись, что не ведал и о половине силы своей страсти, Джон испытал страх. Страх потери этого внезапно обретенного чувства, страх своего несоответствия. И более всего страх быть этого чувства недостойным.
Когда в дверь едва слышно постучали, Джон сперва не понял, что это за звук, ведь кроме Эдуарда он никого не ждал, а тот не стал бы стучать. Все ещё погруженный в свои мысли подошел он к двери и дернул её на себя, едва успев набросить на тело рубашку. В дверном проёме стоял Эдуард, поймав взгляд Джона, он едва заметно качнул головой, затем внушительной силы удар втолкнул его в комнату, и из-за его спины, удерживая Грейвича на прицеле пистолета, показался Томас Росс собственной персоной. Захлопнув за собой дверь, он прижался к ней спиной и усмехнулся.
— Приветствую, господа, право, знали бы вы, как непросто мне оказалось найти вас. Мистер Моррин, рад встрече. Или, вернее сказать, месье Пуатье, что едва не убил генерала французской армии. Мистер Грейвич, я надеялся, приятность вашего путешествия из Брайтона в Марсель все же убедит вас и на обратном пути воспользоваться моей помощью. Боюсь, что отказ я не приму.
Издевательская вежливая улыбка исчезла, и Росс оскалился.
— Следуйте за мной, господа.
========== Слуга Франции ==========
— Шевелись! — Джона силой заставили войти в камеру, более походившую на большую клетку, и матрос закрыл дверь на ключ. С Эдуардом проделали то же самое и, убедившись, что пленники надежно заперты, моряки поднялись на палубу, оставив Моррина и Грейвича в трюме. Отвратительная сырость, запах тухлой рыбы и свет, едва ли пробивающийся сюда через люки по бортам корабля, превращали это место заточения в настоящую тюрьму из лучших пиратских традиций.
Джон пнул решётку двери, которая ожидаемо не поддалась, и обернулся к Эдуарду. Теперь их разделял проход между камерами шириной в несколько метров, но по крайней мере они могли друг друга видеть и слышать, ибо камеры их оказались напротив. Грейвич стоял, держась ладонями за решётку, и смотрел в пол, так что Джон едва ли мог угадать, о чем тот думал. Хотя в ту минуту Моррин и о собственных мыслях не мог бы высказаться сколь-нибудь определённо. Увы, его опасения относительно Росса полностью подтвердились, однако была совершенно не ясна его цель. Их вывели под дулом пистолета из таверны, заставили подняться в экипаж и при зашторенных окнах куда-то повезли, как выяснилось впоследствии, к пристани. Трюм, в котором они оказались заперты, несомненно был частью корабля “La Dame”, но все это совершенно не указывало на причину задержания. Что за игру вёл Томас Росс? Джон, зная о том, что таилось за личиной благородного джентльмена, уже готов был допустить любой, даже самый безумный замысел. И, как оказалось, не он один.
— Что ж, твоё нежелание принимать помощь мистера Росса оправдалось с лихвой. Я лишь уповаю на то, что, быть может, тебе и план его известен? — Эдуард, наконец, прервал молчание и поднял на Джона глаза. Лицо не выдавало чувств, одну лишь деловую сосредоточенность.
Джон в ответ лишь покачал головой.
— Увы, друг мой, я и предположить не могу, в чем его цель. Явные причины мне неизвестны, о скрытых не рискну и задуматься.
И это было абсолютной правдой. Для Росса действительно не существовало явной выгоды в этом преступном деянии против них, на английской земле ни Моррин, ни Грейвич не представляли для него угрозу или интерес, что же до тайны, которую Джон и Томас между собой делили, для обоих её обнародование было бы равносильно смерти. Росс это понимал не хуже Моррина, поэтому и уверенность его в сохранности этой тайны могла не колебаться. Или же нет?