И гильотины мало (СИ)
В это мгновение прозвучал выстрел. Тело пронзило острой болью у левого плеча, свет вспыхнул, словно перед тем, чтобы погаснуть, и Джон почувствовал хватку крепких рук, не давших ему рухнуть на спину.
А затем стало темно.
* Боже, прости мне это безумие
========== Искренне ваш… ==========
Это было страшное пробуждение. Тело казалось чужим и, пока сознание так кстати парило где-то в небытие, ни боли, ни усталости не ощущалось, лишь тяжёлый нездоровый сон крепко держал Джона в своих объятиях. А затем убийственный резкий запах нюхательной соли заставил его глаза распахнуться, и Моррин застонал, с лихвой ощутив все, что пережило его тело за последние часы. Над ним стоял человек и очертания его расплывались, однако прикосновение уверенной руки ко лбу раненого показалось Джону до боли знакомым. Так до него ещё в детстве дотрагивался месье Бернуа, семейный врач, знавший каждую болезнь Джона, каждую ссадину, когда-либо им полученную. Лицезреть перед собой врача казалось чем-то далёким от яви, и Джон подумал было, что это ему лишь грезится, но тут пальцы, проворно разорвав ткань рубашки, дотронулись до раны, и Моррин едва снова не лишился чувств от боли.
В памяти яркими образами замелькали картины: выстрел Жабона, пронзивший плечо, и падение на руки Эдуарда. А потом тот нес Джона как куклу, перебросив через плечо, и то приходящий в себя, то теряющий сознание Моррин мог лишь видеть, как по бокам от них мелькают деревья. Далее воспоминание обрывалось, и вновь Джон открыл глаза, лишь услышав крик над своей головой. Вокруг царил галдеж и хаос, сновали люди, пахло вином и мясом, а над Джоном, осторожно посаженным на лавку у стены, стоял Эдуард и чего-то требовал у полной женщины в переднике. Попытка приподняться отразилась резкой болью в плече, и Джон вновь лишился чувств. Должно быть, с тех пор прошли часы, но, когда доктор Бернуа прикоснулся к ране, Моррин уже едва ли понимал, где он и как здесь оказался. Расположили его на койке с матрасом, комната вокруг казалась бедной, но вполне чистой, а темнота, царившая за открытым окном, позволяла предположить, что уже наступила ночь.
— Что скажете, месье? — голос Грейвича, уже спокойный, но крайне напряжённый, прозвучал совсем рядом, и Джон сквозь приоткрытые веки увидел, что тот стоит в ногах его постели. Доктор хмыкнул, склонившись над раной.
— Думаю, я смогу извлечь пулю, не причинив большего вреда. Но мне потребуется ваша помощь.
Джону едва ли хватило бы сил, чтобы подать в эту секунду голос, голова его внезапно закружилась от сильного запаха, когда к губам поднесли настойку опиума. В здоровое плечо и ключицу уперлись две сильные руки, Джон успел лишь подумать, что это, должно быть, Эдуард, и в ту же секунду вновь потерял сознание.
Ему снился Париж времен его детства, тёплые дни на берегу Сены, а затем толпы людей на Елисейских полях и площадь Революции с окровавленными эшафотами. Чувствуя себя маленьким и беспомощным, Джон хотел было позвать кого-то, но не сумел издать ни единого звука. Толпа обступила его, зажимая в кольцо, и он крепко зажмурился, как любой ребёнок в ожидании опасности.
Когда Джон открыл глаза, сновидение уже отступило, оставив лишь потолок их временного убежища и тупую боль в плече. Рана была плотно перетянута бинтами, лохмотья, оставшиеся от рубашки, исчезли, а обнаженную бледную грудь его прикрывало одеяло. В комнате царил полумрак, лишь на столе в нескольких шагах от койки горели две свечи. Джон повернул голову и увидел Эдуарда. Тот стоял над столом, рубашка и шейный платок были развязаны, он смотрелся в осколок зеркала и осторожно вёл по намыленной щеке острой бритвой, смачивая ту водой из глубокой миски, стоявшей перед ним.
Наблюдая за этим действом, Джон вспомнил тот безупречный вид, что всегда отличал внешность Эдуарда в Англии, и впервые задумался над тем, что, должно быть, находясь здесь, во Франции, хозяин аббатства Грейвич непривычно стеснен в мало-мальски необходимых удобствах. Однако это нисколько не обедняло его облик, напротив, теперь он казался тем, кого Джон встретил на пастбище одним жарким летним днем.
Чувствуя, будто он подглядывает за Грейвичем в момент совершения туалета, Джон решил прервать и так затянувшееся молчание.
— Где мы?
Эдуард, в эту секунду по счастью опустивший руку с бритвой в миску, вздрогнул и резко повернулся к койке. Свечи причудливо играли тенями, и лицо его оказалось наполовину скрыто, но и так Джон увидел, как плечи Грейвича опустились, выдав вздох облегчения, а на губах заиграла улыбка.
— Слава Богу, вы пришли в себя. Должен признаться, ожидание всегда было самым слабым моим умением, — бритва осталась в миске, а Грейвич, вытирая гладко выбритые щеки полотенцем, подошел к койке. — Мы на северной окраине Парижа, на Рю де Сатен. Я снял комнату у хозяйки, надеюсь, что цены хватило вдоволь, чтобы купить и ее молчание.
Джон попытался приподняться, но сил оказалось недостаточно, а Эдуард, заметив этот порыв, тут же присел на койку и удержал его.
— Нет, Джон, пока рано. Врач сказал, до завтра вам лучше не подниматься. Воды?
Получив в ответ короткий кивок головы, Эдуард потянулся за кувшином, стоявшим на столе. Первый же глоток обжег Джону пересохшее горло, и он закашлялся. Лишь после того, как он осушил два стакана, тело испытало облегчение. Он поднял глаза на Эдуарда.
— Так доктор Бернуа мне не приснился? Он и правда был здесь?
Грейвич кивнул.
— Когда вас ранили, я сперва подумал, что дом ваших родных — единственное место, куда следует податься. Но потом понял, что это риск, если бы нас стали искать гвардейцы, мы навлекли бы беду на месье и мадам Пуатье. Поэтому я принес вас сюда и отправил весточку вашему деду. Не прошло и часа, как он прислал своего врача, а с ним записку, что утром непременно навестит вас. Я лишь надеюсь, что благодаря заботе месье Бернуа на утро вы уже будете в силах принять гостя.
Джон слушал Грейвича, прикрыв глаза, боль, усталость и мягкое бархатное журчание речи Эдуарда навевали сон, но он все же задал вопрос, беспокоивший его.
— Так нас ищут?
Эдуард чуть сжал челюсть и ответил не сразу, однако покачал головой прежде, чем Джон задал новый вопрос.
— Право, пока не знаю… Утром я выйду на улицу и выясню, каков для нас риск. Сейчас не тревожьтесь об этом, Джон.
Моррин чувствовал, что едва ли справляется с накатывающей на него тягучей дремотой. С трудом разлепив веки, он ещё раз поднял глаза на Грейвича и попытался улыбнуться.
— Спасибо.
Уже через мгновение Джон спал мертвецким сном.
В тот час, когда рассвет начал изгонять с улиц Парижа ночные тени, и осеннее солнце, холодное, однако отчаянно прорывающееся сквозь тучи, дотронулось своими лучами до оконной рамы в маленькой комнате на Рю де Сатен, Джон, открыв глаза, впервые за прошедшее время ощутил, что силы начали возвращаться к нему. Он коснулся плеча здоровой рукой, но не испытал острой боли, поэтому пошёл на риск и, оперевшись на локоть, чуть приподнялся на своём лежбище. При дневном свете комната оказалась значительно больше, из мебели также обнаружилась лавка вдоль стены, пара стульев и вторая постель, расположенная около двери. И лишь в это мгновение Джон осознал, что Эдуарда в комнате не было.
Это открытие в первую секунду обрадовало Моррина, внушив совершенно бессмысленную надежду на то, что, быть может, его и вовсе не было, и все случившееся Джону пригрезилось. Но он тут же сам отбросил эту мысль как невозможную, и радость немедленно сменилась страхом и беспокойством. Воображение начало рисовать красочные картины того, как под утро в комнату врываются гвардейцы и арестовывают Эдуарда. Или поджидают его внизу у входа в таверну и хватают, едва тот покажется на улице.
Моррин попытался выглянуть в окно, будто это могло сослужить какую-то пользу, уже прикидывая, где бы раздобыть одежду, когда дверь в комнату скрипнула, и вошел Эдуард. Судя по всему, его рассветные часы прошли очень деятельно: на нем был свежий сюртук и рубашка, платок под горлом сверкал белизной, а шедшей за ним хозяйке таверны он бодрым голосом приказал подать завтрак. Джону оставалось лишь восхититься способности Грейвича при любых неурядицах оставаться на коне.