И гильотины мало (СИ)

— Вот как… Что ж, вы будете разочарованы, мистер Грейвич, но вам придётся уехать одному.
Джон прошёл мимо стула, на котором расположился Эдуард, и подойдя к столу, плеснул в грязный бокал тёплого вина из кувшина. Пить эту мерзость было очень непросто, но так был шанс не смотреть на Эдуарда, ибо сердце Джона уже сжималось от нахлынувших чувств.
— Джон, ваш отец болен, он лежит в лихорадке, письмо вашего деда застало его в момент, когда он едва ли мог подняться с кровати. Я прошу вас, что бы вы ни задумали, опомнитесь. Вам надо вернуться в Крэйтон-буш, вас там ждут. Вы там нужны.
— Да бога ради! — резкость, с которой Джон обернулся, подействовала и на бокал, так что вино выплеснулось на пол. — Отцу я не принес ничего, кроме боли, и моё отсутствие лишь благодатно скажется на его здоровье. Право, его болезнь меня безумно огорчает, но я… Нет, я не могу вернуться, вы не понимаете. Есть для этого причины и весьма веские. Отец напрасно послал вас.
Молчание, повисшее в эту секунду, было нарушено скрипнувшей половицей: Эдуард, поднявшись со стула, сделал шаг вперёд, к Джону.
— Ваш отец не посылал меня. Я сам вызвался поехать, — голос Грейвича дрогнул, и он закашлялся, пытаясь вернуть прежнее спокойствие. — Письмо от вашего деда лежало на кровати под рукой Джона, когда я приехал навестить его. В этот момент он уже был без сознания от жара, мы ожидали врача, и, пока никого не было рядом, я воспользовался возможностью и прочел письмо. Оставив вашего отца заботам доктора Холливела, я написал записку, в которой объяснил Джону, что собираюсь делать, затем вернулся в аббатство, написал вашему деду о своём скором приезде и в ту же ночь выехал в Брайтон.
Эдуард снова шагнул вперед, на его бледных щеках начал проступать румянец.
— Джон, я приехал за вами. Я хочу вернуть вас домой.
Сердце Моррина колотилось как бешеное, юноше хотелось кричать и плакать от боли и бессилия. Увы, Грейвичу было не понять, сколь сильно ранило Джона его сочувствие. И самым ужасным было то, что какая-то крупица души его вновь обрела надежду. Надежду на то, что казалось невозможным.
— Оставьте это, мистер Грейвич, я прошу вас. Я помню, как мы с вами расстались, и знаю точно: уж вам-то менее всего нужно, чтобы я возвращался, — дрожь в голосе выдала чувства Джона с головой, но ему на то было плевать. — Вы не хотите… Не хотите видеть меня там.
Ещё один быстрый шаг, и пальцы Эдуарда сжали плечо юноши.
— Я хочу. Видит бог, Джон, я желаю этого всем сердцем.
Однако вся сила чувств, что испытал Джон от этих слов, канула в небытие под гулкими сильными ударами сапога в дверь. И, не дожидаясь ответа, в квартиру ворвались Жабон и Алдер. Выбитая дверь слабо скрипнула, когда её убийцы встали по обе стороны от проёма, и в квартиру неспешно вошёл Ларанж. В эту секунду он истинно казался триумфатором.
— Что ж, месье Пуатье. Вот теперь нам предстоит поговорить открыто, не так ли?
========== Пуля для Мюрата ==========
7 октября 1800 года
Париж
Дорогой отец!
Если это письмо попало в ваши руки, значит, меня уже нет в живых. Увы, я ввязался в опасное предприятие, и не по зову совести, но по глупости и безрассудству. Мне некого винить кроме себя, и я готов ответить за свои деяния. Меня страшит смерть лишь потому, что весть о ней несомненно огорчит вас. Желал бы быть лучшим сыном….
Джон оторвался от письма и прислушался: еле заметно скрипнули ступени на лестнице, но затем все стихло. Вне всяких сомнений, это его тюремщик занял свой пост под дверью квартиры. Джон вздохнул, перечитал написанные им строчки ещё раз и убрал письмо в карман. До судного часа оставалось не более двух часов.
Истинно говорят мудрейшие, самым большим испытаниям человека подвергает его собственная глупость. Джон Моррин же осознавал вполне отчетливо, что все, происходящее с ним теперь, было результатом сумасбродства и малодушия. Легко было искать смерти для себя, пока не изменилась цена.
Вне всяких сомнений, Жюль Ларанж никогда не полагался на удачу, именно поэтому его до сих пор и не смогли арестовать. Джон Моррин должен был стать инструментом для исполнения его дьявольского плана по убийству Мюрата, но Ларанжу была нужна уверенность, что в нужный момент юноша не передумает. Эту уверенность, волею злого случая, дал ему Эдуард Грейвич. Ларанж, заявившись в квартиру Джона вместе с Алдером и Жабоном и застав Моррина в компании англичанина, не замедлил воспользоваться этим для собственной пользы. Мистер Грейвич должен был остаться под охраной, пока Моррин не исполнит свое обязательство и не осуществит план по убийству генерала, в случае его успеха Эдуарда ждала свобода, в случае поражения - смерть.
 
Джон застонал, надавливая пальцами на виски. Из этого чудовищного положения не предвиделось сколько-нибудь возможного выхода, он даже не знал, где весь прошедший день держали Грейвича. Сам Моррин, хоть и не ограничивался в передвижении, не мог выйти из квартиры без сопровождения соглядатая, что было не лучше тюремного заключения. Ночь он провел без сна, в порыве чувств написал отцу прощальное письмо, надеясь, что оно сможет послужить старшему Моррину хоть каплей утешения, однако то была лишь ложь самому себе. Джон не питал иллюзий: выбраться живым с площади Согласия ему не представлялось возможным, несомненно, таков был замысел Ларанжа с самого начала. Он не верил Моррину и не желал, чтобы тот остался в живых. И юноша мог лишь с горечью предполагать, какую боль это причинит его родным, однако хуже всего было сознавать, что это может стоить жизни и Эдуарду.
— Господи, зачем же ты приехал…
И хоть даже в эту тяжёлую минуту в душе продолжала трепетать искра радости, надежда, что Эдуард приехал не только из чувства долга, но по зову сердца, Джон всем своим существом желал бы, чтобы Грейвич остался в Англии и испытывал к Моррину лишь неприязнь. Это спасло бы его жизнь, а Джон только такого исхода и желал.
Утро уже было в самом разгаре, но Моррин потерялся в часах, не в силах думать ни о чем, кроме своей вины. Если бы только он был уверен, что на его смерти все закончится…
Вскорости дверь в квартиру, после штурма Жабона и Алдера едва державшаяся на петлях, открылась, и на пороге показался Пенсне. Это было условлено заранее, именно он должен был явиться за Джоном и привести его на место последней встречи. Пенсне с полнейшим равнодушием сказал Джону следовать за ним, и Моррин молча повиновался. Пешком они миновали несколько домов, продвигаясь все ближе к площади, а затем Пенсне нырнул в низкую дверь, похожую на вход в погреб. Войдя следом, Джон понял, что это было недалеко от истины: по всей видимости, здесь прежде хранились бочки с вином и провизия для трактира, теперь же царило запустение. Дневной свет едва проникал в эту каморку через узкое окошко под самым потолком, посередине стоял стол со свечой и несколько стульев. Людей же, однако, здесь оказалось слишком много для столь небольшого помещения. Ларанж тихо переговаривался с одним из последователей, стоя у стола, остальные расположились на полу у стены. У Джона ком подкатил к горлу, когда он увидел, что на ближайшем к нему стуле сидел Эдуард, руки его были связаны за спиной, на губе запеклась кровь, однако смотрел он бодро и, пожалуй, дерзко. Заметив Джона, Грейвич нашёл в себе силы даже улыбнуться, и от этого у Моррина внутри заметно потеплело. Про себя он отметил, что дорожный плащ Эдуарда исчез, заместо него на плечи ему был наброшен сюртук французского покроя, а на голову надета треуголка. Ларанж не желал, чтобы внешний вид англичанина бросался в глаза и увеличивал и без того немалые риски.
 
— Месье Пуатье, как видите, мы вас ждём. Сегодня великий день! — голос Ларанжа, обычно сдержанный и спокойный, заметно дрожал и звенел от нетерпения, глаза сверкали даже в тусклом свете. В эту секунду он казался настоящим фанатиком. Оставив его заявление без ответа, Джон кивнул в сторону Эдуарда.
— Я настаиваю на том, чтобы мистер Грейвич был развязан. И вы обещали, что ему не будет причинен вред, вижу, что слово свое вы не держите.