Западноевропейская поэзия XХ века. Антология

  
«НАРОДНОЕ ОБРАЗОВАНИЕ»
 
 
 
Учителя, вы долго добивались,
 
Чтоб думать и желать я разучился,
 
Вранью внимал, ложь повторял за вами,
 
Враньем кормился и во лжи скончался.
 
Но я был тверд — и срок ученья минул,
 
Ни душу мне не поломав, ни спину.
 
Беда, коль обречен ты смерти скорой,
 
Но хуже смерти — стать продажной шкурой.
 
 
* * *
  
«Быть первым хорошо! С тебя отныне…»
 
 
 
Быть первым хорошо! С тебя отныне
 
Великое Искусство начинается.
 
Ты так считаешь — значит, это правда.
 
День ото дня расти ты будешь больше,
 
И станет родина тесна. И все же,
 
Когда тебя обнимет мать-Земля,
 
Она тебе ни пяди не подарит
 
Сверх роста твоего. Но что с того?
 
Ты много лет ее шагами мерил!
 
А есть другой — он учится всего лишь
 
Не быть ничтожным в собственных глазах,
 
Не насмехаться и не быть осмеянным,
 
Не украшать, но обнажать. И все же,
 
Когда его обнимет мать-Земля,
 
Всем станет ясно, как велик он.
 
 
  
УГРЫЗЕНИЯ СОВЕСТИ
 
 
 
— Бегучая вода, седые кроны,
 
Цветов дыханье, птичьи перезвоны!
 
Печали, гнев и страсть свою остудишь,
 
Наедине с самим собой побудешь!
 
 
 
— Пришел я в сад — под вековою сенью
 
От самого себя ищу спасенья.
 
Сам за собой лечу — погоней злою,
 
Сам у себя в груди — тупой иглою.
 
 
 
О, где ты, выдуманный Ад? Явись,
 
Дай мне упасть в огонь твой и спастись!
 
 
  
КОСТАС КАРИОТАКИС
 
 Перевод Юнны Мориц 
 
 Костас Кариотакис(1896–1928). — Родился в городе Триполи, получил юридическое образование, работал служащим. В 1919 г. вышел в свет его первый сборник стихов — «Боль людей и вещей», в 1921 г. — сборник «Нипенти» и в 1927 г. — «Элегии и сатиры». В 1928 г. Кариотакис покончил жизнь самоубийством. Лирика Кариотакиса исполнена трагического мироощущения, скорби о невозможности счастья, о несбыточности надежд. После поражения Греции в войне с Турцией (1919–1922 гг.), в период крушения националистических иллюзий о возрождении великой Греции в былых пределах Византийской империи, эти настроения преобладали и в общественной жизни, и в поэзии. Отвращение к жалкой действительности выливается у Кариотакиса в негодование и сарказм, в острую непримиримость к лицемерию буржуазной морали.
Стихотворения Кариотакиса взяты из сборника «Элегии и сатиры», на русский язык переводятся впервые.
  
О, КАКИМИ ЖЕ МЫ МОЛОДЫМИ ОЧУТИЛИСЬ НА ОСТРОВЕ ГОЛОМ…
 
 
 
О, какими же мы молодыми очутились на острове голом,
 
на диком краю вселенной, вдали от мечты и земли!
 
Когда мачта последней надежды исчезла за облачным долом,
 
мы, влача свою вечную рану, медленно шли — и пришли.
 
 
 
Наши глаза опустели, походкой живого увечья
 
каждый бредет в одиночку, но все — по дороге одной,
 
тело наше от боли — тяжесть нечеловечья,
 
голос наш слышен издали — не голос, а вой сплошной.
 
 
 
А жизнь уплывает сиреной над белой морскою пеной.
 
Лишь смертью, казенной смертью и желчью, сосущей мрак,
 
нас балует жизнь — о, сколько бы ни улыбался в плену вселенной
 
луч солнца! А мы так молоды, а мы так молоды, так
 
 
 
молоды, и однажды жуткой порой ночною
 
сюда нас бросило судно — сейчас оно в сердце тьмы
 
теряется, а мы спрашиваем: что с нами? и что со мною?
 
за что мы здесь угасаем так быстро, почти детьми!
 
 
  
ЧИНОВНИКИ
  
 
 
Все чиновники тают — сколько их ни питают,
 
тают (как батарейки) по двое в кабинете.
 
(Государство и Смерть — вечно электрики эти
 
питают чиновников, которые тают.)
 
 
 
Сутуло, за спинкой стула, марают, перо вперяют
 
в невинность белой бумаги, отпетым служа прохиндеям.
 
«Настоящим письмом имеем честь (или честь имеем)», —
 
они заверяют и заверяют.
 
 
 
Им только честь остается, когда сквозь сумерки бледные
 
в восемь часов вечера поднимаются их колонны
 
вверх по улице — как заводные, железные или медные.
 
 
 
И покупают каштаны, и обсуждают законы,
 
а также валюту, цены и всевозможные страны,
 
пожимая плечами, чиновники бедные.
 
 
  
НЕСЧАСТЬЕ
 
 
 
Пришли последние первыми, предав идеалы, святыни.
 
Покупается честь у кого она есть: Деньги у нас — на вершине.
 
Если некогда в мыслях, в глазах был ответный порыв,
 
то отныне жизнь похожа на мрачный миф, — неизвестность, горечь, унынье,
 
на губах — настойка полыни.
 
 
 
Ночь глубока-глубока. К черту — проклятую койку!
 
Врываюсь в пустые покои, вижу паучьи снасти.
 
Надежды нет никакой. Домой, окончив попойку,
 
идет полуночника тень. И, душой разрываясь на части,
 
я пронзительно крикнул: «Несчастье!»
 
 
 
И это жуткое слово в небе вспыхнуло огненной строчкой,
 
и деревья перстами водили под ним, и звезды к нему присохли,
 
и оно пылало на ваших домах — на гробах под кирпичною оболочкой,
 
и собаки почуяли жуткую суть, и залаяли, и заохали.
 
Разве люди совсем оглохли?
 
 
  
ИДЕАЛЬНЫЕ САМОУБИЙЦЫ
 
 
 
Дверь заперта на ключ, собранье писем
 
читается бесстрастно, в неком трансе,
 
затем — влачась к своим предсмертным высям,
 
в последний раз шаги звучат в пространстве.
 
 
 
Да, говорят, вся жизнь была кошмаром.
 
О, смех людей, достойный отвращенья,
 
их слезы, пот, тоска по небу, — нет, недаром
 
цепная пустота сомкнула звенья!
 
 
 
Стоят и смотрят в окна мертвецами —
 
на скверы, на детей, чья жизнь беспечна,
 
на мраморщиков, бьющих в твердь резцами,
 
на солнце — ведь закатится навечно.
 
 
 
Конец. Вот краткая записка на прощанье,
 
глубокая, без вычур — все, как надо,
 
в ней — безразличье к жизни и прощенье
 
тому, кто будет плакать до упада.
 
 
 
Взгляд в зеркало, на стрелки часовые,
 
вопрос: не зря ли? а здоров ли разум?
 
и шепот: кончено! сейчас! — и, как впервые,
 
в душе уверенность, что — следующим разом…