Западноевропейская поэзия XХ века. Антология

  
II. НЕИСПРАВИМЫЙ
 
 
 
Он был матросом, не взятым на борт корабля и внушающим
 
местным властям спасенье.
 
В кармане его — табака на два су, билет до Парижа, бельгийская
 
справка из мест заключенья.
 
Теперь он моряк сухопутный, бродяга, чей путь километров лишен.
 
Адрес — не установлен, профессии — нет. «Поль Верлен,
 
литератор…» Известно, что он
 
В самом деле стихи сочиняет: но Франс к ним суров, и потом
 
вслед за ним повторяли:
 
«По-французски пишут затем, чтобы вас понимали».
 
И, однако, настолько забавен чудак, что однажды его описал он
 
в романе своем  [185].
 
Для студентов же этот чудак — знаменитость, его иногда угощают
 
вином.
 
Но вот то, что он пишет, читать невозможно без раздраженья:
 
Он нередко размер нарушает, слова у него не имеют значенья.
 
Не для него литературные премии, не для него благосклонной
 
критики взгляд.
 
Разве можно любителя этого ставить с профессионалами в ряд?
 
Каждый лезет с советами… Сам виноват, если с голоду он умирает.
 
Мистификатор несчастный, он в сети свои никого не поймает.
 
Деньги? На профессуру их тратят немало… А тут, как на грех,
 
Много этих господ, что читать о нем лекции будут потом, наградят
 
орденами их всех.
 
 
 
Человек этот нам неизвестен, мы не знаем, кто он такой.
 
Старый лысый Сократ  [186]недоволен, ворчит он, тряся бородой;
 
Потому что полфранка стоит абсент, а ему, чтоб напиться, надо
 
вчетверо больше платить.
 
Но ведь пьяным быть лучше, чем на любого из нас походить.
 
Потому что отравлено сердце его с той поры, как его погубил
 
Голос женщины, или ребенка, или, может быть, ангела, что с ним
 
в раю говорил.
 
 
 
Пусть Катюль Мендес будет в славе, а Сюлли Прюдом — великим поэтом  [187],
 
Отказался он от диплома из меди и не жалеет об этом.
 
Пусть другие оставят себе удовольствия и добродетели, женшин,
 
сигары, почет и дела.
 
С безразличьем татарским в каморке валяться он будет в чем мать
 
родила.
 
Всех торговцев вином он по имени знает, он в лазарете — как дома.
 
Но умереть — это лучше, чем походить на сограждан знакомых.
 
Так восславим все вместе Верлена, теперь, когда нет уж его.
 
То, чего не хватало ему и что было дороже всего,
 
Мы ему в состоянии дать, ибо все мы теперь стихи понимаем его,
 
распевают их наши девицы,
 
И композиторов наших великих аккомпанемент за их пеньем
 
струится.
 
А человек этот старый отправился в путь, он взошел на корабль,
 
приплывший из тьмы
 
И у черных причалов его ожидавший, хотя ничего не заметили мы,
 
Ничего, кроме паруса, что раздувался и хлопал, и мощной кормы,
 
за которой вскипала шумная пена.
 
Ничего, кроме голоса женщины, или ребенка, или, может быть,
 
ангела, звавшего тихо Верлена.
 
 
  
БАЛЛАДА
  
 Перевод И. Шафаренко 
 
 
 
Все, от тирских купцов  [188]и до тех, кто еще и сегодня
 
Отправляется морем торговые делать дела
 
На плавучих громадах — плодах инженерного воображенья,
 
Все, кого белоснежные чайки провожают качаньем крыла, —
 
Так платок еще долго, белея, трепещет вдали, а рука, что им
 
машет, уже недоступна для зренья, —
 
Все, кто землю покинул свою, чтоб назад уже не возвращаться,
 
Пожиратели синих пространств, — что им узкий морей лоскуток?—
 
Кто однажды из чаши пригубил, с ней больше не в силах расстаться;
 
Стоит сделать лишь первый глоток.
 
 
 
Моряки с затонувших судов, чьи названия в траурных списках, —
 
Крейсеров экипажи, внезапно достигшие вязкого дна,
 
И рыбачий патруль, и матросы подлодок, от раковин склизких,
 
Все, кто в море летит кувырком, когда киль вздыбит кверху волна, —
 
Их возвышенный жребий и долг петлей горизонта очерчен,
 
К славе путь им не надо искать — сам идет к ним соленый поток!
 
Рот пошире открой — и упьешься дымящимся смерчем;
 
Труден только лишь первый глоток.
 
 
 
Что они говорили в ту ночь, пассажиры в удобных салонах
 
И бедняги из третьего класса, что в трюме тихонько поют, —
 
В ту последнюю ночь под рычанье валов разъяренных,
 
Когда крик «Погибаем!» качнул переборки кают?
 
«С чем расстался однажды, о том не храни сожаленья.
 
Начинать ни к чему, если срок этой жизни истек.
 
Хорошо вновь найти тех, кто дорог. Но лучше — забвенье!
 
Нужно сделать лишь первый глоток!»
 
 
 
 Посылка 
 
Ходит море вокруг, то вздымаясь, то вновь опадая,
 
В сердце давняя боль утихает; дней сочащихся близок итог.
 
Это вечное море! Погрузимся в него, не страдая!
 
Труден только лишь первый глоток!
 
 
  
ФРАНСИС ЖАММ
 
 Франсис Жамм(1868–1938). — Бесхитростная и чистая мелодия, пронизывающая книгу стихов «От заутрени до вечерни» (1898), выгодно отличала голос поэта от выспреннего версификаторства поздних символистов. Чувство единения с природой, поэтизация простой сельской жизни — таков строй этого сборника, углубленный в книгах «Траур вёсен» (1901), «Прогалины в небе» (1906) и др. С 1921 г. Жамм жил в глухой деревушке Аспарен, в Стране Басков, где им были созданы мемуары, а также классически прозрачные «Четверостишия» (1923–1925).
  
«Кто-то тащит на убой телят…»
 
 Перевод И. Эренбурга 
 
 
 
Кто-то тащит на убой телят,
 
И они на улице мычат.
 
 
 
Пробуют, веревку теребя,
 
На стене лизать струю дождя.
 
 
 
Боже праведный, скажи сейчас,
 
Что прощенье будет и для нас,
 
 
 
Что когда-нибудь у райских врат
 
Мы не станем убивать телят,
 
 
 
А, напротив, изменившись там,
 
Мы цветы привесим к их рогам.
 
 
 
Боже, сделай, чтоб они, дрожа,
 
Меньше б чуяли удар ножа.