Горянка

* * *
 
 
«Здравствуй, милая мама. Отцу и тебе
 
Столько шлю пожеланий, согретых приветом,
 
Сколько желтых песчинок на горной тропе
 
И травинок на пастбище летом.
 
 
 
Может, весточки этой — пиши не пиши —
 
Ты не станешь читать, не окажешь ей чести.
 
Но я — дочка твоя. Как рукой ни маши,
 
Пальцы все остаются на месте.
 
 
 
Уж, наверно, хабары пошли обо мне,
 
Люди грязные рады ославить другого.
 
Но спокойно могу я в родной стороне
 
Глянуть в очи отца дорогого.
 
 
 
Можно жажду свою утолять без конца,
 
Но упавшей слезы не заметишь в кувшине.
 
Чистой совесть моя была в доме отца
 
И ничем не запятнана ныне.
 
 
 
Распахнул институт предо мной свою дверь.
 
Я такою счастливою не была сроду.
 
Сто подруг у меня, и за них я, поверь,
 
Хоть в огонь, хоть в январскую воду.
 
 
 
Я одета, сыта, но лишь вспомню как дочь
 
И тебя, и отца с его горем немалым,
 
Я тайком ото всех плачу целую ночь
 
Под казенным своим одеялом.
 
 
 
Мне писала Файзу, что с отъездом моим
 
Заросла наша крыша травой, как бедою.
 
Что над нашей трубой не колышется дым
 
И не ходишь ты, мать, за водою.
 
 
 
Свет, как прежде, не льется у вас из окна,
 
Нашу саклю покинула радость былая.
 
Днем и ночью стоит на дворе тишина,
 
И не слышно собачьего лая.
 
 
 
Говорят, что женился Осман на Супе,
 
Что колотит ее и живет она, мучась.
 
А когда-то была (иль не страшно тебе?)
 
Предназначена мне эта участь.
 
 
 
Как мне грустно и больно, хоть криком кричи!
 
Дождь увижу — в слезах предо мною ты снова.
 
А раскаты прибоя услышу в ночи —
 
Гнев отца вспоминаю седого.
 
 
 
Когда из дому письма к подругам моим
 
В общежитье приходят — о, если б ты знала,
 
Как в душе я завидую, бедная, им!
 
Хоть словечко бы ты написала.
 
 
 
Холода наступили в столице у нас,
 
С моря тучи летят, мое сердце пугая:
 
Есть ли на зиму дров в нашем доме запас?
 
И здорова ли ты, дорогая?
 
 
 
Пусть письмо от тебя привезут хоть в арбе,
 
Поклонюсь прямо в ноги я почте районной.
 
Обращаюсь с единственной просьбой к тебе:
 
Напиши от семьи отлученной.
 
 
 
Умоляю об этом еще и еще.
 
Лед обиды растает пускай до кусочка.
 
Обнимает, целует тебя горячо
 
Асият — непослушная дочка…»
 
 
* * *
 
 
Полсуток уходит на то, чтоб,
 
Поставив свой штемпель-клеймо,
 
Махачкалинская почта
 
В район отослала письмо.
 
 
 
А писем написано много.
 
И радости в них, и печаль.
 
Машина идет, а дорога
 
Петляет, как будто спираль.
 
 
 
Чем выше, тем круче отроги
 
Суровых, как крепости, гор.
 
На всех поворотах дороги
 
Сигналить обязан шофер.
 
 
 
Покрыл сединою морозец
 
Поблекшие склоны вдали.
 
В ворота стучит письмоносец —
 
Ни звука из дома Али.
 
 
 
«Здесь раньше встречали с почетом!»
 
Вновь стукнул раз десять подряд.
 
Тут голос послышался: «Кто там?»
 
«Письмо получай, Хадижат!»
 
 
* * *
 
 
Куда от тревог тебе деться?
 
Стуча с незапамятных дней,
 
О материнское сердце,
 
Других ты слабей и сильней!
 
 
 
Смелее других и пугливей,
 
То мягче, чем воск, то алмаз.
 
Всех прочих сердец терпеливей
 
И беспокойней в сто раз.
 
 
 
От радости ты молодеешь,
 
Печаль тебя ранит, как нож.
 
До смерти любить ты умеешь,
 
До смерти надеждой живешь.
 
 
 
О материнское сердце,
 
Не помнишь ты зла, говорят.
 
Куда от судьбы своей деться
 
В ауле могла Хадижат?
 
 
 
Любя, она дочку растила,
 
Не смея ее баловать.
 
Порой для науки бранила,
 
Как всякая строгая мать.
 
 
 
А если, бывало, невольно
 
В сердцах она дочь ущипнет,
 
То лишь для острастки, не больно:
 
Мол, будешь умней наперед.
 
 
 
Боялась и мужа, и бога,
 
Адаты внушали ей страх.
 
За это судить ее строго
 
Решится ль рожденный в горах?
 
 
 
Была б ее воля, едва ли
 
Прислал бы к ним сватов Осман,
 
Али это знал, но не знали
 
Об этом в домах аульчан.
 
 
 
Но страх обуял ее все же,
 
Когда против воли отца
 
И против адата — о, боже! —
 
Пошла ее дочь до конца.
 
 
 
Понятно, что было недолго
 
Али разразиться грозой.
 
Мол, нитка идет за иголкой,
 
Козленок бежит за козой.
 
 
 
«Не ты ль баловством распроклятым
 
Испортила дочь?» — он басил
 
И пальцем большим, крючковатым
 
При этом свирепо грозил.
 
 
 
Попробуй надеждой согреться,
 
Коль в печке дрова не горят!
 
И вновь материнское сердце
 
Сжималось в груди Хадижат.
 
 
 
К ней думы всю ночь до рассвета
 
Одни лишь тревожные шли:
 
«О дочь своевольная, где ты?
 
Смягчи свою душу, Али!»