Русская басня

НАДУТЫЙ ГОРДОСТЬЮ ОСЕЛ
 
 
Осел вез дровни; в них стоит большой кумир; 
 
          Сбегается весь мир;
 
          Безумные народы,
 
Противу разума и чувствия природы,
 
    Зовут его владыкой и отцом 
 
          И господом-творцом;
 
На землю падая, во громогласном крике, 
 
Творят моление вселенныя владыке;
 
     Никто и намекнуть того тогда не мог,
 
          Что едет то не бог;
 
За это мудреца не палкой приударят: 
 
               Изжарят,
 
     Кому захочется пропасть?
 
Мала у разума, у силы больше власть.
 
Кричат и мудрецы, не только протчи люди: 
 
«О творче, милостив ко твари вечно буди!» 
 
Присвоил тут Осел себе тот весь поклон,
 
          И думает — бог он.
 
Кричит: «Я, я вселенной обладатель,
 
     Земли и небеси создатель 
 
     И блага всякого податель».
 
Недолго был Осел в претяжкой сей вине, 
 
Ударили его дубиной по спине,
 
     И глупому Ослу то ясно показали 
 
               И доказали,
 
          Сломив дубиной гордый рог,
 
              Что он — Осел, не бог.
 
 
ДВЕ КРЫСЫ
 
 
     Сошлись на кабаке две Крысы 
 
         И почали орать,
 
     Бурлацки песни петь и горло драть 
 
         Вокруг поставленной тут мисы,
 
              В котору пиво льют 
 
И из которыя подчас и много пьют. 
 
     Осталося немного пива в мисе, 
 
         Досталося то пиво Крысе.
 
Довольно нектару одной, и мало — двум; 
 
               Одна берет на ум:
 
               «Лишуся этой я забавы,
 
Когда сестра моя пренебрежет уставы 
 
               И выпьет нектар весь она 
 
                       Одна 
 
                      До дна;
 
               В приказах я бывала,
 
          И у подьячих я живала;
 
               Уставы знаю я».
 
И говорила ей: «Голубушка моя!
 
          Ты кушай, радость, воду 
 
И почитай во мне, дружочек, воеводу — 
 
               Вить я его;
 
А про хозяина, сестрица, твоего 
 
               Не только слуха,
 
               Да нет и духа».
 
     И пиво выпила досуха,
 
          А мерою — с два брюха.
 
     Сестра ворчит и говорила так:
 
«Такой беседой впредь не буду я ласкаться, 
 
         И на кабак 
 
За воеводскими я крысами таскаться».
 
 
ВЫСОКОМЕРНАЯ МУХА
 
 
          Лошак большое бремя нес,
 
               А именно, телегу вез.
 
               Грузна была телега.
 
     Хотя у Лошака и не велика нега;
 
                           Однако он 
 
                           Не слон,
 
И если взрючено пуд тридцать, так потянет, 
 
          Попреет и устанет.
 
     А Муха на возу бренчит 
 
     И Лошаку: «Ступай,— кричит,—
 
Ступай скоряй, ступай, иль я пустое мелю? 
 
Не довезешь меня ты эдак и в неделю 
 
          Туда, куда я целю».
 
Как будто тот Лошак для Мухи подряжен 
 
          И для нее впряжен.
 
          Ярится Муха дюже,
 
     Хотя она боярыня мелка,
 
     И жестоко кричит на Лошака 
 
За то, что он везет телегу неуклюже. 
 
Раздулась барыня. Но есть и у людей 
 
Такие господа, которые, и туже 
 
     Раздувшися, гоняют лошадей,
 
Которы возят их и коих сами хуже.
 
 
СОЛОВЕЙ И КУКУШКА
 
 
 
          По мрачной нощи 
 
Приятно воспевал на древе Соловей;
 
Еще прекрасняе тогда казались рощи 
 
         От песни сей.
 
Робята у дерев тут ветви отнимали,
 
    Деревья свежие ломали 
 
И песне Соловья нимало не внимали. 
 
Кукушка говорит: «Ты пой или не пой, 
 
Невнятен, Соловей, прохожим голос твой; 
 
Такая песенка приятна не бывала.
 
    А если я открою рот,
 
Так пенье в рощах сих пойдет наоборот». 
 
                           Закуковала 
 
    И вóпит на суку.
 
Робята песню ту внимают 
 
    И прутья не ломают,
 
Да только лишь кричат за ней: «куку, куку». 
 
    Кукушке подражать не трудно:
 
    Она поет не чудно.
 
    С пастушкой шел пастух,
 
И стали зажимать от хорной песни слух. 
 
Потом и Соловей запел; они внимают, 
 
                          Увеселяя дух,
 
А те опять себе деревья тут ломают.
 
    «Что? — спрашивал Кукушку Соловей,—
 
    Не лучше ль песенка твоя моей?»
 
Достойной похвалы невежи не умалят,
 
А то не похвала, когда невежи хвалят.
 
 
ПОРЧА ЯЗЫКА
 
 
Послушай басенки, Мотонис, ты моей;
 
Смотри в подобии на истину ты в ней 
 
             И отвращение имей 
 
             От тех людей,
 
        Которые ругаются собою,
 
Чему смеюся я с Козицким и с тобою.
 
 
 
          В дремучий вшедши лес,
 
          В чужих краях был Пес,
 
И, сограждан своих поставив за невежей,
 
Жил в волчьей он стране и во стране медвежьей. 
 
Не лаял больше Пес: медведем он ревел 
 
          И волчьи песни пел.
 
     Пришед оттоль ко псам обратно,
 
Отеческий язык некстати украшал:
 
Медвежий рев и вой он волчий в лай мешал,
 
И почал говорить собакам непонятно.
 
             Собаки говорили:
 
«Не надобно твоих нам новеньких музык,
 
          Ты портишь ими наш язык»,—
 
     И стали грызть его и уморили.
 
     А я надгробие читал у Пса сего:
 
«Вовек отеческим языком не гнушайся 
 
              И не вводи в него 
 
              Чужого ничего,
 
Но собственной своей красою украшайся».