Русская басня

СТРЕКОЗА
 
 
В зимне время подаянья 
 
Просит жалко Стрекоза,
 
И заплаканны глаза 
 
Тяжкого ее страданья 
 
Представляют вид.
 
Муравейник посещает,
 
Люту горесть извещает,
 
         Говорит:
 
         «Стражду;
 
Сжалься, сжалься, Муравей,
 
Ты над бедностью моей,
 
Утоли мой алч и жажду!
 
Разны муки я терплю:
 
             Голод,
 
             Холод;
 
День таскаюсь, ночь не сплю».
 
«В чем трудилася ты в лето?»
 
«Я скажу тебе и это:
 
Я вспевала день и ночь».
 
«Коль такое ваше племя,
 
Так лети отсель ты прочь: 
 
    Поплясати время».
 
 
САТИР И ГНУСНЫЕ ЛЮДИ
 
 
Сквозь темную пред оком тучу 
 
    Взгляни, читатель, ты 
 
    На светски суеты!
 
Увидишь общего дурачества ты кучу.
 
Однако для-ради спокойства своего,
 
Пожалуй, никогда не шевели его;
 
Основана сия над страшным куча адом, 
 
    Наполнена различным гадом,
 
                       Покрыта ядом.
 
С великим пастухи в долине были стадом. 
 
                       Когда?
 
    Не думай, что тогда,
 
    Когда для человека 
 
Текли часы златого века,
 
Когда еще наук премудрость не ввела,
 
И в свете истина без школ еще цвела;
 
Как не был чин еще достоинства свидетель,
 
                       Но добродетель;
 
И, словом, я скажу вот это на конец:
 
Реченны пастухи вчера пасли овец.
 
По всякий день у них была тревога всяка: 
 
    Вздор, пьянство, шум и драка.
 
                      И словом так:
 
Из паства сделали они себе кабак,—
 
                      Во глотку,
 
    И в брюхо, и в бока,
 
    Наместо молока,
 
            Цедили водку,
 
И не жалел никто ни зуб, ни кулака,
 
Кабачный нектар сей имеючи лекарством,
 
А бешеную жизнь имев небесным царством.
 
          От водки голова болит;
 
          Но водка сердце веселит;
 
          Молочное питье не диво;
 
              Его хмельняй и пиво;
 
    Какое ж им питье и пить,
 
          Коль водки не купить!
 
А деньги для чего иного им копить?
 
В лесу над долом сим Сатир жил очень близко, 
 
И тварию их он презренною считал,
 
Что низки так они, живут колико низко.
 
Всегда он видел их, всегда и хохотал,
 
Что нет ни чести тут, ни разума, ни мира. 
 
    Поймали пастухи Сатира 
 
         И бьют сего 
 
Без милосердия невинна Демокрита.
 
Не видит помощи Сатир ни от кого;
 
Однако Пан пришел спасти Сатира бита; 
 
Сатира отнял он, и говорил им Пан:
 
«За что поделали ему вы столько ран?
 
    Напредки меньше пейте;
 
А что смеялся он, за то себя вы бейте.
 
    А ты вперед, мой друг,
 
Ко наставлению не делай им услуг;
 
    Опасно наставленье строго,
 
    Где зверства и безумства много».
 
 
КОТ И МЫШИ
 
 
 
          Был Кот и взятки брал.
 
          С мышей он кожи драл,
 
          Мышей гораздо мучил 
 
          И столько им наскучил,
 
          Чиня всегда содом,
 
Что жительство мышей, а именно тот дом, 
 
     Казался жителям сим каторгою лютой; 
 
                     Свирепый тот 
 
                     Мучитель-Кот 
 
     Десятка по два их щелкал одной минутой. 
 
     Ненасытимый Кот и день и ночь алкал
 
     И целу армию мышей перещелкал.
 
     Вся помочь им от ног; однако худы танцы, 
 
          В которых можно захромать,
 
     А может быть, еще и ноги изломать; 
 
Зарылись наконец они в подполье в шанцы, 
 
     Чтоб Кот не мог их более замать,
 
     И ни одна оттоле не выходит;
 
Ни мышачья хвоста Кот больше не находит
 
     И тщетно разевает рот:
 
                      Постится Кот;
 
                  Прошли котовы хватки;
 
                      Простите, взятки!
 
          Подьячий! знаешь ты,
 
          Как мучатся коты,
 
Которы ничего содрать не могут боле,
 
И сколько тяжело в такой страдати доле, 
 
Сыскал мой Кот себе подьяческий крючок: 
 
Умыслил дать мышам он новенький щелчок,
 
И задними он гвоздь ногами охватил,
 
                      А голову спустил,
 
     Как будто он за то, что грешен,
 
                      Повешен,
 
Являя, что мышам уже свободный путь;
 
И льстится мой мышей подьячий обмануть.
 
Не слышно более разбойникова шуму;
 
     Так мыши сделали в подкопе думу,
 
          Не отступил ли прочь герой,
 
И из коллегии все выступили в строй;
 
     И, чтя Кота не за безделку,
 
     Выглядывают только в щелку.
 
         Увидели, что Кот их жив 
 
                 И лжив;
 
Ушли назад, крича: «По-прежнему Кот бешен, 
 
По-прежнему с нас Кот стремится кожи драть 
 
                      И взятки брать,
 
                 Хотя уж и повешен».
 
 
НОВЫЙ КАЛЕНДАРЬ
 
 
Порядок естества умеет бог уставить 
 
И в естестве себя великолепно славить.
 
К Юпитеру принес крестьянин календарь 
 
         И расписал подробно 
 
Ко хлебородию для года что способно:
 
     Когда потребен дождь, сушь, холод, жар.
 
         Он книжку ту подносит 
 
                        И просит,
 
Чтоб было только то лишь ради нив его.
 
         Юпитер отвечал: «Я сам того 
 
Не сделаю, опричь тебя, ни для кого;
 
         Я больше разума имею,
 
И сделать календарь получше я умею;
 
А ежели когда бывает он и худ,
 
То — тайна естества, и праведен мой суд».
 
    Крестьянин этому не верит:
 
«Вот так-то,— мыслит он,— Юпитер лицемерит. 
 
Когда бы в небесах между богов я жил,
 
Совсем бы естество не так расположил:
 
Всегда б была весна, всегда цвели бы розы,
 
                     И не было б зимы;
 
                     На что морозы?
 
         И ввек бы не пахали мы;
 
Не молвил бы тогда прикащик: «Вы ленивы», 
 
И хлеб давали б нам несеяные нивы.
 
     А это что за свет!
 
     Весь год покою нет.
 
Рождались бы собой домашние потребы:
 
     С горохом пироги, печены хлебы;
 
А я бы на печи нетопленной потел,
 
И гусь бы жареный на стол ко мне летел». 
 
Настало, кончилось его желанно лето.
 
     А сделалось вот это:
 
Не возвратилися в деревню семена,
 
И с нив мужик пожал их только имена.