Русская басня

ВОРЫ
На днях в Михайловском манеже приступят к устройству международной интендантской выставки.
«Вечернее время»
 
 
       Лихому вору 
 
           Все впору.
 
Накравши где-то чуть не гору
 
       — Короче: добрый воз! —
 
       Хороших, гибких лоз 
 
И наплетя из них корзинок,
 
Свое изделие привез Корней на рынок.
 
       «Вот где корзиночки! Ну, чем не хороши?! — 
 
       Корней товар свой выхваляет.—
 
       Ей-ей, нужда не позволяет,
 
А то б не променял не то что на гроши,
 
       Ни на какие барыши!
 
(Сам барыши в уме считает.)
 
Эй, тетка, не зевай, спеши.
 
       Три гривенки — корзина.
 
       За парочку — полтина!» —
 
       Орет вовсю купчина.
 
Ан рядом — глядь! Мартын корзины ж продает,— 
 
Да как ведь продает? Задаром отдает:
 
«Вот где плетушки так плетушки!
 
Эй, божии старушки,
 
       Молодки-хлопотушки,
 
       Красотки-хохотушки,
 
       Маланья, Акулина!..
 
       Товар — малина!
 
       Берите у Мартына,
 
       За штуку — три алтына,
 
       Молодкам — за пятак,
 
       А ежли что — и так!»
 
«Мартын, очухайся, скотина! —
 
       Шипит Корней.—
 
       Ты ж это что, злодей,
 
       Рехнулся с полугару,
 
       Объелся ль белены,
 
       Что своему товару 
 
       Не ведаешь цены?
 
Расстаться можно так с последними штанами! 
 
Ведь при моей цене барыш уж не большой,—
 
А я корзины плел все ж из лозы... чужой...
 
           Из краденой, сказать меж нами».
 
«Эх,— отвечал Мартын,— чудак же ты, Корней! 
 
На что польстился? На лозинки!
 
Какой с лозы барыш? Будь наперед умней: 
 
       Воруй готовые корзинки!»
 
 
 
           Вот то-то и оно.
 
Нет интендантов здесь? Спросить бы заодно. 
 
(Охота просто знать. Мы, право, не задиры.) 
 
Как это там у них: все иль не все равно,
 
           Что воровать: казенное сукно,
 
           Готовые ль казенные мундиры?
 
 
СВЕЧА
 
 
«Хозяин! Пантелей Ильич! Гляди-ко... Волга... 
 
Взбесилась, видит бог. И потонуть недолго,
 
       А не потонем — все равно —
 
       Водой промочит все зерно».
 
       Приказчик мечется, хлопочет.
 
А Пантелей Ильич, уставя в небо взор, 
 
       Дрожащим голосом бормочет:
 
       «Святители! Разор!
 
Чины небесные, арханделы и власти!
 
       Спасите от лихой напасти!
 
       Я добрым делом отплачу...
 
       Сведу в лампадах пуд елею...
 
       Под первый праздничек свечу 
 
       Вот с эту мачту закачу...
 
       И сотельной не пожалею!»
 
То слыша, говорит приказчик Пантелею:
 
«Ты это что ж, Ильич? Про мачту-то... всурьез? 
 
Да где же ты свечу такую раздобудешь?» 
 
       «Молчи, дурак,— умнее будешь! —
 
       Хозяин отвечал сквозь слез.—
 
Дай только вымолить скорей у неба жалость, 
 
Чтоб я с моим добром остался невредим,—
 
А там насчет свечи мы после... поглядим... 
 
       Укоротим, пожалуй, малость!»
 
 
 
Читатель, за вопрос нескромный извини: 
 
       Скажи, ты помнишь ли те дни,
 
       Когда везде толпы народа 
 
       Гудели, как шмели 
 
                     У меда:
 
                     «Свобода!»
 
                     «Свобода!»
 
А дела до конца не довели.
 
       На радостях, забыв о старом,
 
       Обмякли перед вольным даром.
 
Читатель, если ты один из тех шмелей,
 
Сам на себя пеняй и сам себя жалей,—
 
А мне тебя не жаль. Польстившись на подарок, 
 
       Что заслужил, то получи:
 
       Заместо сотенной свечи —
 
       Копеечный огарок.
 
 
НАТУРАЛИСТ
 
 
 
«Эх ты, карманчик мой! Расти, голубчик, пухни!»— 
 
         Так губернаторский лакей,
 
                          Мокей,
 
     Пред всею челядью бахвалился средь кухни.
 
«Что, ирод? Знать, опять с кого-нибудь содрал?» 
 
         «Вестимо!
 
     Чужой целкач у нас не проплывет, брат, мимо.
 
     Как вышло давеча. Проснувшись, генерал:
 
«Ну, что, брат? — эт-та мне,— в приемной много люду?»
 
     «Порядком, говорю, набилось отовсюду».
 
«А ты,— и пальцем так изволил погрозить,—
 
     Карман себе небось успел уж нагрузить?»
 
«Так точно,— говорю.— Греха таить не буду.
 
     А только доложу: есть и для вас... «сюжет»...»
 
     Тут барин мой, как был без брюк и без манжет, 
 
     К дверям-от — шасть, и к щелке — глазом.
 
«Где, говори скорей?»
 
     «Вон... в шляпке с черным газом».
 
«Так... Недурна, хе-хе... Еще разок взгляну...»
 
          А сам пустил слюну:
 
«Венера... истинно Венера...
 
Глаза потупила... Пикантная манера!
 
Не удержаться тут святому от греха.
 
Зачем пришла, Мокей?»
 
                                      «Просить за жениха,
 
Что посадили вон намедни... землемера».
 
«За жениха, хе-хе... Ух, дьявол! Все забудь!
 
     Видал, какая грудь?
 
Пусть не ломается, шепни, не будет дурой.
 
Скажи, что, дескать, я... что мы... не как-нибудь: 
 
     Облагорожены культурой!
 
Исполним, дескать, все... Мол, барин — холостяк,
 
И благодарность вся... пустяк:
 
     Возьмем, хе-хе... натурой!»
 
 
 
За все свои дела волк отвечает шкурой.
 
Но этот самый вот «натуралист»-подлец 
 
     Попал в министры под конец.
 
И хоть при Керенском и был объявлен вором, 
 
Но как сановникам еще была лафа,
 
То, вишь ты, для него «не подошла графа»,
 
И этот аспид был отпущен прокурором.