Ахилл Татий "Левкиппа и Клитофонт". Лонг "Дафнис и Хлоя". Петроний "Сатирикон". Апулей "Метамофозы,

123.
 
 
Знаменьем сим ободрён, Маворсовы  [328]двинул знамена
 
Цезарь и смело вступил на путь, для него непривычный.
 
Первое время и лед и земля, от мороза седого
 
Твердая, им не мешали идти, от ужаса немы.
 
Но, когда через льды переправились храбрые турмы  [329]
 
И под ногами коней затрещали оковы потоков,
 
Тут растопились снега, и, зачатые в скалах высоких,
 
Ринулись в долы ручьи. Но, как бы покорны приказу,
 
Вдруг задержались, прервав свой бег разрушительный, воды.
 
То, что недавно текло, уж надо рубить топорами.
 
Тут-то обманчивый лед изменяет впервые идущим,
 
Почва скользит из-под ног. Вперемежку и кони, и люди,
 
Копья, мечи, и щиты — все свалено в жалкую кучу.
 
Кроме того, облака, потрясенные ветром холодным,
 
Груз свой на землю льют, и вихри холодные дуют,
 
А из разверстых небес низвергается град изобильный,
 
Кажется, тучи с высот спустились на бедные рати,
 
И точно море на них замерзшие волны катило.
 
Скрыта под снегом земля, и скрыты за снегом светила,
 
Скрыты рек берега и меж них застывшие воды.
 
Но не повержен был Цезарь: на дрот боевой опираясь,
 
Шагом уверенным он рассекал эти страшные нивы.
 
Так же безудержно мчал с отвесной твердыни Кавказа
 
Пасынок Амфитриона  [330]; Юпитер с разгневанным ликом
 
Так же когда-то сходил с высоких вершин Олимпийских,
 
Чтоб осилить напор осужденных на гибель гигантов.
 
Но, пока Цезарь во гневе смиряет надменные Альпы,
 
Мчится Молва впереди и крылами испуганно машет.
 
Вот уж взлетела она на возвышенный верх Палатина
 
И, словно громом, сердца поразила римлянам вестью:
 
В море-де вышли суда, и всюду по склонам альпийским.
 
Сходят лавиной войска, обагренные кровью германцев.
 
Раны, убийства, бои, пожары и всяческий ужас
 
Сразу пред взором встают, и сердце бьется в смятенье.
 
Ум, пополам разрываясь, не знает, за что ухватиться.
 
Эти сушей бегут, а те доверяются морю.
 
Понт безопасней отчизны. Но есть среди граждан такие,
 
Что, покоряясь Судьбе, спасения ищут в оружье.
 
Тот, кто боится сильней, тот дальше бежит. Но всех раньше
 
Жалкая с виду чернь, средь этих усобиц и распрей,
 
Из опустевшего града уходит куда ни попало.
 
Бегством Рим упоен. Одной молвою квириты
 
Побеждены и бегут, покидая печальные кровли.
 
Этот дрожащей рукой детей за собою уводит,
 
Прячет тот на груди пенатов, в слезах покидая
 
Милый порог, и проклятьем врагов поражает заочно.
 
Третьи к сердцу, скорбя, возлюбленных жен прижимают,
 
На плечи старых отцов берет беззаботная юность.
 
То уносят с собой, за что опасаются больше.
 
Глупый увозит весь дом, врагу доставляя добычу.
 
Так же бывает, когда разбушуется ветер восточный,
 
В море взметая валы, — ни снасти тогда мореходам
 
Не помогают, ни руль. Один паруса подбирает,
 
Судно стремится другой направить в спокойную гавань,
 
Третий на всех парусах убегает, доверясь Фортуне…
 
Бросим же мелких людей! Вот консулы, с ними Великий,
 
Ужас морей, проложивший пути к побережьям Гидаспа  [331]
 
Риф, о который разбились пираты, кому в троекратной
 
Славе дивился Юпитер,  [332]кто Понт сломил побежденный,
 
Тот, покорились кому раболепные волны Босфора, —
 
Стыд и позор! — он бежит, оставив величие власти.
 
Видит впервые Судьба легкокрылая спину Помпея.
 
 
124
 
 
 
Эта чума наконец даже самых богов заражает:
 
Страх небожителей к бегству толкает. И вот отовсюду
 
Сонмы богов всеблагих, гнушаясь землей озверевшей,
 
Прочь убегают, лицо отвратив от людей обреченных.
 
Мир летит впереди, белоснежными машет руками,
 
Шлемом покрывши чело побежденное и покидая
 
Землю, пугливо бежит в беспощадные области Дита.
 
С ним же, потупившись, Верность уходит, затем Справедливость,
 
Косы свои распустив, и Согласье в истерзанной палле  [333].
 
В это же время оттуда, где царство Эреба  [334]разверзлось,
 
Вынырнул сонм ратоборцев Плутона: Эриния злая,
 
Грозная видом Беллона  [335]и с факелом страшным Мегера  [336],
 
Козни, Убийство и Смерть с ужасною бледной личиной.
 
Ярость, узду разорвав, на свободу меж ними несется;
 
Голову гордо она подъемлет и лик, испещренный
 
Тысячей ран, прикрывает своим окровавленным шлемом.
 
Щит боевой на левой руке висит, отягченный
 
Грузом вонзившихся стрел, а в правой руке она держит
 
Факел зловещий, по всей земле рассевая пожары.
 
Тут ощутила земля могущество вышних. Светила
 
Тщетно хотят обрести равновесие вновь. Разделяет
 
Также всевышних вражда: во всем помогает Диона  [337]
 
Цезарю, милому ей, а с нею Паллада Афина
 
В верном союзе и Ромул, копьем потрясающий мощным.
 
Руку Великого держат с сестрою Феб и Килленский
 
Отпрыск  [338], и сходный в делах с Помпеем тиринфский воитель  [339].
 
Вот загремела труба, и Раздор, растрепав свои космы,
 
Поднял навстречу богам главу, достойную ада:
 
Кровь на устах запеклась, и плачут подбитые очи;
 
Зубы торчат изо рта, покрытые ржавчиной гнусной;
 
Яд течет с языка, извиваются змеи вкруг пасти
 
И на иссохшей груди, меж складками рваной одежды.
 
Правой дрожащей рукой он подъемлет кровавый светильник.
 
Бог сей, страшный Коцит и сумрачный Тартар покинув,
 
Быстро шагая, взошел на хребет Апеннин достославных
 
Мог обозреть он с вершин все земли, и все побережья.
 
И затопившие мир, словно волны, грозные рати.
 
Тут из свирепой груди такую он речь испускает:
 
«Смело возьмите мечи, о народы, душой распалившись,
 
Смело возьмите — и факел пожара несите по весям:
 
Кто укрывается, будет разбит. Поражайте и женщин,
 
И слабосильных детей, и годами согбенную старость.
 
Пусть содрогнется земля и с треском обрушатся кровли.
 
Так предлагай же законы, Марцелл!  [340]Подстрекай же плебеев,
 
О Курион!  [341]Не удерживай, Лентул  [342], могучего Марса!
 
Что же, божественный, ты, одетый доспехами, медлишь,
 
Не разбиваешь ворот, городских укреплений не рушишь,
 
Не похищаешь казны? Великий! Иль ты не умеешь
 
Рима твердыни хранить! Так беги же к стенам Эпидамна  [343]
 
И Фессалийский залив обагри человеческой кровью!»
 
Так и свершилося все на земле по приказу Раздора.