Ахилл Татий "Левкиппа и Клитофонт". Лонг "Дафнис и Хлоя". Петроний "Сатирикон". Апулей "Метамофозы,

120.
 
 
Трех послала вождей Фортуна, — и всех их жестоко
 
Злая, как смерть, Энио  [306]погребла под грудой оружья.
 
Красе у парфян погребен, на почве Ливийской — Великий  [307],
 
Юлий же кровию Рим обагрил, благодарности чуждый.
 
Точно не в силах нести все три усыпальницы сразу,
 
Их разделила земля. Воздаст же им почести слава.
 
Место есть, где средь скал зияет глубокая пропасть
 
В Парфенопейской земле  [308]по пути к Дикархиде  [309]великой,
 
Воды Коцита шумят в глубине, и дыхание ада
 
Рвется наружу из недр, пропитано жаром смертельным.
 
Осенью там не родятся плоды; даже травы не всходят
 
Там на тучном лугу; никогда огласиться не может
 
Мягкий кустарник весеннею песней, нестройной и звучной,
 
Мрачный там хаос царит, и торчат ноздреватые скалы,
 
И кипарисы толпой погребальною их окружают.
 
В этих пустынных местах Плутон свою голову поднял
 
(Пламя пылает на ней и лежит слой пепла седого).
 
С речью такою отец обратился к Фортуне крылатой:
 
«Ты, чьей власти дела вручены бессмертных и смертных,
 
Ты не миришься никак ни с одной устойчивой властью,
 
Новое мило тебе и постыло то, что имеешь;
 
Разве себя признаешь ты сраженной величием Рима?
 
Ты ли не в силах столкнуть обреченной на гибель громады?
 
В Риме давно молодежь ненавидит могущество Рима,
 
Груз добытых богатств ей в тягость. Видишь сама ты
 
Пышность добычи и роскошь, ведущую к гибели верной.
 
Строят из злата дома и до звезд воздвигают строенья,
 
Камень воды теснит  [310], а море приходит на нивы, —
 
Все затевают мятеж и порядок природы меняют.
 
Даже ко мне они в царство стучатся, и почва зияет,
 
Взрыта орудьями этих безумцев, и стонут пещеры
 
В опустошенных горах, и прихотям служат каменья,
 
А сквозь отверстья на свет ускользнуть надеются души.
 
Вот почему, о Судьба, нахмурь свои мирные брови,
 
Рим к войне побуди, мой удел мертвецами наполни.
 
Да, уж давненько я рта своего не омачивал кровью,
 
И Тисифона  [311]моя не омыла несытого тела,
 
С той поры, как поил клинок свой безжалостный Сулла  [312]
 
И взрастила земля орошенные кровью колосья».
 
 
121.
 
 
Вымолвив эти слова и стремясь десницу с десницей
 
Соединить, он разверз огромной расщелиной землю.
 
Тут беспечная так ему отвечала Фортуна:
 
«О мой родитель  [313], кому подчиняются недра Коцита!
 
Если истину мне предсказать безнаказанно можно,
 
Сбудется воля твоя, затем что не меньшая ярость
 
В сердце кипит и в крови не меньшее пламя пылает.
 
Как я раскаялась в том, что радела о римских твердынях!
 
Как я дары ненавижу свои! Пусть им стены разрушит
 
То божество, что построило их.  [314]Я всем сердцем желаю
 
В пепел мужей обратить и кровью душу насытить,
 
Вижу, как дважды тела под Филиппами поле устлали,  [315]
 
Вижу могилы иберов  [316]и пламя костров фессалийских,  [317]
 
Внемлет испуганный слух зловещему лязгу железа.
 
В Ливии — чудится мне — стенают, о Нил, твои веси
 
В чаянье битвы актийской,  [318]в боязни мечей Аполлона.
 
Так отвори же скорей свое ненасытное царство,
 
Новые души готовься принять. Перевозчик  [319]едва ли
 
Призраки павших мужей на челне переправить сумеет:
 
Нужен тут флот. А ты пожирай убитых без счета,
 
О Тисифона, и глад утоляй кровавою пищей:
 
Целый изрубленный мир спускается к духам Стигийским».
 
 
122.
 
 
 
Еде успела сказать, как, пробита молнией яркой,
 
Вздрогнула туча — и вновь пресекла прорвавшийся пламень,
 
В страхе присел повелитель теней и заставил сомкнуться
 
Недра земли, трепеща от раскатов могучего брата  [320].
 
Вмиг избиенье мужей и разгром грядущий раскрылись
 
В знаменьях вышних богов. Титана  [321]лик искаженный
 
Сделался алым, как кровь, и подернулся мглою туманной,
 
Словно дымились уже сраженья гражданские кровью.
 
В небе с другой стороны свой полный лик погасила
 
Кинфия  [322], ибо она освещать не посмела злодейства.
 
С грохотом рушились вниз вершины гор и потоки,
 
Русла покинув свои, меж новых брегов умирали.
 
Звон мечей потрясает эфир, и военные трубы
 
В небе Марса зовут. И Этна, вскипев, изрыгнула
 
Пламень, досель небывалый, взметая искры до неба.
 
Вот среди свежих могил и тел, не почтенных сожженьем.
 
Призраки ликом ужасным и скрежетом злобным пугают
 
В свите невиданных звезд комета сеет пожары,
 
Сходит Юпитер могучий кровавым дождем на равнины,
 
Знаменья эти спешит оправдать божество, и немедля
 
Цезарь, забыв колебанья и движимый жаждою мести,
 
Галльскую бросил войну и войну гражданскую начал.
 
В Альпах есть место одно, где скалы становятся ниже.
 
И открывают проход, раздвинуты греческим богом  [323].
 
Там алтари Геркулеса стоят и горы седые,
 
Скованы вечной зимой, до звезд вздымают вершины.
 
Можно подумать, что нет над ними небес: не смягчают
 
Стужи ни солнца лучи, ни теплые вешние ветры.
 
Все там сдавлено льдом и покрыто инеем зимним.
 
Может вершина весь мир удержать на плечах своих грозных.
 
Цезарь могучий, тот кряж попирая с веселою ратью,
 
Это место избрал и стал на скале высочайшей,
 
Взглядом широким кругом Гесперийское поле  [324]окинул.
 
Обе руки простирая к небесным светилам, воскликнул:
 
«О всемогущий Юпитер и вы, Сатурновы земли,
 
Что ликовали со мной победам моим и триумфам,
 
Вы мне свидетели в том, что Марса зову против воли
 
И против воли подъемлю я меч, лишь обидою движим:
 
В час, когда кровью врагов обагряю я рейнские воды,
 
В час, когда галлам, что вновь стремились взять Капитолий,  [325]
 
К Альпам я путь преградил, меня изгоняют из Рима  [326].
 
Кровь германцев-врагов, шестьдесят достославных сражений —
 
Вот преступленья мои! Но кого же страшит моя слава?
 
Кто это бредит войной? Бесстыдно подкупленный златом
 
Сброд недостойных наймитов и пасынков нашего Рима!
 
Кара их ждет! И руки, что я занес уж для мщенья,
 
Трусы не смогут связать! Так в путь, победные рати!
 
В путь, мои спутники верные! Тяжбу решите железом.
 
Всех нас одно преступленье зовет и одно наказанье
 
Нам угрожает. Но нет! Должны получить вы награду!
 
Я не один побеждал. Но если за наши триумфы
 
Пыткой хотят нам воздать и за наши победы — позором,
 
Пусть наш жребий решит Судьба. Пусть усобица вспыхнет!
 
Силы пора испытать! Уже решена наша участь:
 
В сонме таких храбрецов могу ли я быть побежденным?»
 
Только лишь вымолвил он, как Дельфийская птица  [327]явила
 
Знаменье близких побед, разрезая воздух крылами.
 
Тут же послышался слева из чащи ужасного леса
 
Гул голосов необычных, и сразу блеснула зарница.
 
Тут и Феба лучи веселей, чем всегда, засверкали,
 
Вырос солнечный круг, золотым овит ореолом.