Невозвратные дали. Дневники путешествий

 
От светло-серого до голубого
 
Едва блеснет волны кипящий лед
 
И облака — строения любого —
 
Волшебный переменчивый полет.
 
 
 
Хрустальных дней хрустальная мгновенность,
 
Непрочная, как облик облаков —
 
Неповторимая, как драгоценность,
 
Похищенная счастьем у веков.
 
 
II
 
 
Я иду на свиданье к семейству серебряных ив.
 
Я сегодня увижу совсем еще сонный залив,
 
Солнце теплыми пальцами кудри его шевелит,
 
Утро свежей красою проснуться скорее велит.
 
Он еще не откинул прохладный рассветный туман,
 
Он еще голубеет виденьем полуденных стран.
 
Все дневные заботы в прозрачной тиши позабыв,
 
Я иду на свиданье к любимому племени ив.
 
 
III
 
 
Мелодика эстонской речи —
 
То щебет птиц, то плеск волны,
 
То быстрый бег ручьев и речек,
 
Спешащих в море с вышины.
 
 
 
На ласковом, на теплом камне
 
Сижу и слушаю, дивясь —
 
Как, непонятная, близка мне
 
Причудливая эта вязь.
 
 
Кясму, 1973
 

С первой из них я встретилась в первые же лета мои в Кясму. Человек со сложной и трудной биографией, в которой сменялись родные ее различных национальностей — шведы, немцы, эстонцы, — если не ошибаюсь. Была человеком веселого нрава, светлого духа. Маленькая, уютная, сердечно-приветливая. Взгляд открытый и радостный, лицо круглое, улыбающееся. Встреча с ней давала ощущение нежданного подарка от жизни. Очень разносторонне образованная, она читала в Доме культуры лекции (работала библиотекарем и читала) — не только в Вызу, но приезжала и к нам в Кясму. Одна из излюбленных тем ее была — жизнь Пушкина и всё, что с нею было связано. Энергичная, трудолюбивая, она вела большую переписку с потомками Пушкина и с радостью делилась со своей аудиторией всем, что ей удавалось узнать. Труд, труд, труд. Но есть отдых у души: две, а может быть, три собачки? Мать и сын? Или отец и дочь? — Позабыла. Так радуются, так прыгают… Да их не две и не три — не сосчитать… Жила она вблизи Вызу в небольшой усадьбе, где вместе с мужем своим, эстонцем, занималась огородом и садом и созывала к себе друзей на вкусный обед или чай с пирогом собственного искусного изделия. Именно там я с моей подругой Женей Куниной встретилась с многолетним затем другом моим — ленинградкой Ириной Иннокентьевной Подвысоцкой. Среднего роста, тело полное, но легкое. Продолговатый овал лица, правильность черт. Взгляд внимательный, но не острый — мягкий. С первого рукопожатия этот взгляд покоится на мне и подруге, с живым интересом и дружески вникает, понимает, одобряет, радуется (обе мы что-то читаем: Женя — стихи, я — прозу), слушает. Как рассказать это чувство, что каким-то образом оказался в месте этом — у-себя-дома? Покой. Ничего объяснять не надо. Глоток за глотком погружение во что-то, что утоляет жажду. И жест, которым, глядя на нас, ласкает она привычно собачек, умиляясь их умилению, таков именно, как нужен собачьим душам, одновременно взволновываясь строкам стихов, теме моего рассказа; и столбики золотистого чая и ароматные ломти уже разрезанного пирога вызывают память о детстве. Это — в усадьбе под Вызу. Но вскоре, почти сразу — не Ирина Иннокентьевна, а Ириночка, возрастом мне — дочь, приезжает ко мне раз, другой, и скоро еженедельно по два раза проводит со мной день, а затем я — к ней в Вызу, в прохладную большую двухкомнатную квартиру, и после обеда ложимся в широкие две постели — на отдых (сюда к матери приезжает на отпуск дочь, матери — доктору медицины).