Кукла-талисман

 
 
Хватит! Молчи, глупец!
 
Еще раз помянешь своего Тикамацу,
 
и я велю вырвать тебе язык,
 
велю всем вам вырвать языки,
 
будь вы хоть трижды духи воспоминаний,
 
память юного самурая!
 
 
Хор:
 
 
 
Слушаемся, господин!
 
 
(голосами актера Кохэку)
 
 
 
Играя роль служанки Коман,
 
в пьесе за авторством того, кого поминать нельзя,
 
если не хочешь лишиться языка,
 
я облачался в такой же наряд:
 
верхнее кимоно блестело перламутром,
 
шелковое, на вате,
 
с узором из листьев и цветов.
 
 
Архивариус Фудо:
 
 
 
Изысканный вкус!
 
 
Хор(голосами актера Кохэку):
 
 
 
Второе кимоно белей снега,
 
нижнее кимоно алей крови,
 
темный пояс с золотым шитьем:
 
о, листья клена!
 
 
Секретарь Окада:
 
 
 
Превосходный выбор!
 
И это носит простая служанка?
 
 
Хор (голосами актера Кохэку):
 
 
 
В театре, господин!
 
В театре, для услаждения публики!
 
Кояма Имори, мой любовник,
 
изгнанный из дома, преданный друзьями,
 
часто видел меня в этом наряде,
 
обожал меня в этом наряде,
 
восхищался им.
 
Наряди старуху в такое убранство, говорил он,
 
хромую горбунью, говорил он,
 
все юнцы побегут следом, пуская слюни!
 
Играя служанку Коман, кладезь добродетелей,
 
я надевал черный парик, небрежно расчесав его,
 
вплетя в волосы золоченые ленты…
 
 
(вразнобой, под грохот барабанов)
 
 
 
Черный парик, поняли мы,
 
золоченые ленты, поняли мы,
 
запомнили мы.
 
 
Рэйден:
 
 
 
Дух жестокой красавицы,
 
дух, стравливающий самураев,
 
убивающий их,
 
носил такое же платье,
 
такой же парик,
 
вплетал такие же ленты.
 
Воистину банщица ли это?
 
Бабочка «мыльной страны»?
 
 
Сэки Осаму:
 
 
 
Я прозреваю!
 
В тумане открылся мне дальний берег!
 
Дух, стравливающий самураев,
 
убивающий их,
 
носил платье любовника-актера,
 
сделал убийцей своего старшего брата,
 
погубил его, послал в преисподнюю.
 
Имя и одежда, одежда и имя!
 
О дух Коямы Имори,
 
гнусного насильника,
 
продолжал насильничать и после смерти!
 
Кого же он отправил в ад первым,
 
кого вторым?
 
 
Рэйден:
 
 
 
Друзей, предавших его,
 
отвернувшихся от него.
 
Ты последний, сказал он Кохэку,
 
янтарному любовнику, предателю их любви.
 
Задушив меня,
 
Кохэку и был бы последним,
 
последним, кому отомстил бы Имори,
 
а я бы вернулся на службу
 
в облике актера, с докладом о фуккацу.
 
 
Сэки Осаму:
 
 
 
Неслыханная злоба!
 
Немыслимая гнусность!
 
 
(расхаживает по сцене, топает ногой)
 
 
 
Дух господина Имори,
 
проклятого насильника,
 
обуянного желанием мести,
 
заслуживает чернейших адских глубин!
 
При жизни получил он по заслугам,
 
и в посмертии обретет несчастье!
 
 
Рэйден:
 
 
 
Так ли это, господин?
 
Впрямь ли по заслугам получил он?
 
 
Хор:
 
 
 
Мы – духи воспоминаний,
 
мы – память юного самурая.
 
 
(голосами старухи с безымянной улицы):
 
 
 
Я – старуха с дымящейся трубкой,
 
жизнь моя теплится едва-едва,
 
подходит к концу.
 
Рэйден-сан, зачем вы явились ко мне, ничтожной?
 
Зачем явились во второй раз?!
 
 
(вразнобой, под грохот барабанов)
 
 
 
К несчастью, поняли мы,
 
запомнили мы.
 
 
    
2 
 «А толк с моей правды выйдет?»
– Здравствуйте, обаа-сан. Как здоровье?
– Не дождетесь, – буркнула старуха.
Как и в первый раз, она сидела на колоде у ворот. Безымянная улица была пуста, дом банщицы Юко, заброшенный и темный, безмолвно маячил у меня за спиной.
Я присел на краешек колоды:
– Вот, я вам табачку принес. Что же вы пустую трубку-то сосете? С табачком куда приятнее, да?
– Ась?
– Будете сеять ветер мне в уши, обаа-сан, уйду и табачок унесу. У вас слух как у филина, а разум острей бритвы. Так что, мне уходить? С табачком?
– Сиди уже, – старуха сдалась. Окинула меня цепким неприязненным взглядом. – И трубку мне набей. Года мои не те, пальцы дрожат… Как вызнал-то?
Я забрал у нее трубку, стал набивать, уминать.
– Много ли тут вызнавать, обаа-сан? На улице дом с привидением, вот уже больше года. Надо в управу бегом бежать, властям докладывать. Или святых монахов звать, что ли? Не бегут, не зовут: я проверил. А почему?
– Почему? – старуха отобрала у меня трубку.
Я чиркнул огнивом, давая собеседнице прикурить:
– Дом с привидением, если оно землякам вреда не чинит – чепуха. Живи сам и давай жить другим, так? Привлечь к себе внимание властей – вот что для вашей улицы хуже любой неприкаянной души. Чиновник явился? Это сулит неприятности. Даже два чиновника – мы-то с господином Хэруо вдвоем заявились! Самураи вынюхивают, высматривают, в заветный дом лезут! Узнают о призраке, обвинят: почему не доложились? Вот вся улица и попряталась, как вымерла. А вас вперед погнали, напоказ: выяснить, что пришлым надо. Какой с вас, обаа-сан, спрос? Глухая полоумная бабка, одной ногой на кладбище…
– Ты, господин мой, ври, – старуха сверкнула желтыми совиными очами, – да не завирайся! Глухая? Полоумная? Я еще тебя переживу, спляшу на твоей могилке…
– Может, и так, обаа-сан. Вас, я полагаю, из того дома, о котором мы оба знаем, добрые люди забрали. Не жить же вам бок-о-бок с призраком? Даже если вы Юко кормили, поили, вашему ремеслу обучили…