Пустошь (СИ)

 Тор сплевывает и тихо зло матерится. Подхватывает автомат и идет к кабине. Дверь открыта, так что дело за одним выстрелом. Мертвое тело падает на землю почти беззвучно.
 Одинсон закидывает автомат за плечо и почти бежит обратно.
 Локи так и лежит лицом вниз. Пальцы правой руки слабо и как-то конвульсивно подрагивают. Около носа натекла уже небольшая лужица крови. Тор приподнимает его голову и заглядывает в подернутые мутной пленкой глаза. Младший никак не реагирует. Разве что кровь начинает идти чуть сильнее. Хотя это может и казаться – в наступающих сумерках мало что можно разобрать.
 Сумерках?!
 И тишину разрывает жуткий замогильный вой. Мелькает смазанная тень, и если бы не отточенная тренировками реакция, Тор бы вряд ли сидел здесь.
 Чересчур длинная – от испуга Тор надавил на сенсор со всей дури, – очередь заставляет тварь отскочить и заскулить – кажется, ее все же зацепило. Но...
 Машину окружают. Двадцать или тридцать тварей в зоне видимости. На землю уже не спрыгнуть. В руках смешной автомат охранника с магазином в тридцать патронов.
 А твари уже совсем близко. Шипят, скалят клыки. Скольких он застрелит, прежде чем?.. А имеет ли это смысл? Дергаться, суетиться... Разве нужно ему вообще двигаться? Может...
 Тор завороженно вглядывается в красные, светящиеся в наступивших сумерках глаза выступившей вперед твари.
 – Задраивай! – хриплый крик Локи словно током бьет по нервам. – Тор!
 Одинсон словно приходит в себя. Судорожно бросается к аварийному щитку и ударяет по сенсору.
 Замкнутый цикл на двадцать четыре часа. Эти машины были выпущены для армии еще сорок лет назад, а тогда был смысл бояться ядерной войны, потому что было что уничтожать.
 С тихим жужжанием включается генератор, и помещение заливает аварийное красное свечение.
 Тор тяжело опускается на пол и зажимает ладонями пульсирующие болью виски. Под носом мокро. Он автоматически облизывает губы и морщится, ощущая солоноватый привкус крови.
 – Телепаты, – Локи тяжело дышит. – Слишком много. Хорошо, что зрительный контакт был только у тебя. Иначе все...
 – Они уйдут? – Одинсон оборачивается к брату.
 – Сожрут падаль и уйдут, – тот пытается подняться и сесть. С трудом, но ему удается. – Они не сильно любят охотиться.
 – Откуда ты это знаешь? – молчать страшно.
 – Слышал, – Локи касается трясущимся пальцем виска. – Я на их волне. Ты же знаешь.
 – Знаю, – Одинсон кивает и морщится – движение отдается новой порцией боли в висках. – Ты меня прости, что я... Что сказал так. Перед тем, как... Ну, ты знаешь.
 – Тебе было страшно, – Локи грустно как-то улыбается. – Я понимаю. Я ведь не человек. Это нормально – бояться.
 – Прости, – Тор садится рядом и обнимает брата за плечи. – Я обидел тебя. Это неправильно.
 – Прощаю, – младший неуверенно приваливается к боку Одинсона. – Все нормально.
 – Расскажи мне, – тишина становится словно уютней. – О резервации. Как там было?
 Локи несколько минут молчит, а потом начинает говорить. Тихо, ровно. И от его размеренного рассказа по спине ползут мурашки.
 Одинсон всегда знал, что с мутантами не считались, но чтобы так... Неудивительно, что до выпуска доживали всего пять из десяти.
 – Мне повезло тогда, что я мог контролировать скорость регенерации, – Локи чуть улыбается. Кажется, это воспоминание кажется ему приятным. – Я мог заращивать повреждения за ночь – понял это на второй день. Только кожный покров приходилось оставлять поврежденным. Иначе бы наблюдатели заметили. Из-за этого и шрамы. Теперь их не убрать. Но зато я научился настраивать рецепторы. Правда, только в состоянии покоя, – отвечает Локи на немой вопрос Одинсона насчет порки. – А вообще, боль можно убрать на второй план. Главное, не думать о ней. Это легко, на самом деле.
 А Тор уже начинает жалеть, что заставил брата вспоминать весь этот кошмар. Но Локи рассказывает увлеченно и с какой-то... насмешкой. Словно издеваясь над самим собой.
 – Самое забавное, что нужно было выучить список повреждений, которые нужно было нанести в обязательном порядке, – он словно ласково улыбается. – И перед выходом на ринг нужно было зачитать куратору этот список. Каждый день разный. Десять пунктов, каждый из которых уже сам по себе является хорошим поводом чтобы проваляться в лазарете неделю. И вот бывало противник уже без сознания, но приходится добивать по списку. Иначе не зачтут победу. Я проиграл только однажды. Но мне хватило. Очнулся только на третий день. Весь в собственном дерьме, – Локи нервно хихикает. – До душа я полз. Мерзкое зрелище. Просто представь...
 Хихиканье перерастает в смех. Локи захлебывается им, зажимает рот ладонью. Теперь его трясет.
 – Но самое смешное... – он выдыхает это сквозь спазмы. – Меня ведь... не пустили. Надзиратель вытащил меня на плац... Показать, что бывает с проигравшим. И я там... валялся до вечера. А они все подходили и...
 – Тише... – Тор стряхивает оцепенение и почти грубо прижимает ладонь ко рту брата. – Не нужно больше вспоминать. Не нужно... – Он коротко касается губами его виска. – Прости. Я не знал.
 Локи не отвечает. Он как-то странно молчит, тяжело дыша. А Одинсон, списав это на что-то вроде шокового состояния от перенагрузки, осторожно поглаживает его по животу – так всегда делала мать, когда Тор был ребенком. Прижимала к себе и осторожно водила ладонью.
 А потом... Потом Тор понимает, что дыхание брата не успокаивается. Наоборот. Младший тяжело жарко дышит, сдвинув бедра. На его впалых щеках лихорадочный румянец.
 – Ты чего? – тихо спрашивает Одинсон, начиная понимать причину.