Будущее настоящего прошлого

Гейзенберг создал математическую модель корпускулярного мира, где
все правильно описывается и достаточно успешно предсказывается, и этим самым стало
ясно, что противоположный вариант (волновой) абсолютно абсурден.
И как раз вот здесь ученые начали говорить – как страшно жить, лучше бы этого не
было, пять минут торжества после открытия сменяются десятилетиями горя: все, чего
достигли… всё, во что верили… чем гордились… а Эйнштейн сказал – « это конец
физики».
А Шредингер сказал – да, не волнуйтесь, это просто запись одних и тех же
закономерностей разными математическими аппаратами, а что там на самом деле в
природе делается – разве ж кто-нибудь знает? Ой, что я сказал!
Ученые сказали – «Вот именно. Ты бы уже помолчал лучше, чем нам такое
говорить».
49
Гейзенберг сказал – это все получается потому, что создание математических
моделей квантового мира у нас всегда предшествовало непосредственному пониманию
этого мира. Вместо реального мира мы изучали всего лишь какую-то математическую
абстракцию. Увлеклись. Создали математическую ширму, подменив ею реальный
физический мир.
Ученые сказали – «Ты плохой! Ты плохой! Мы тебя не любим»!
Так наступил конец физике.
Поймем эту ситуацию правильно – если одна и та же наука, всеми своими самыми
передовыми расчетами, в одном варианте говорит, что камень – это огонь, а в другом
варианте, что камень – это жидкость, то эта наука исчерпала свои возможности
рассказывать нам о камнях, потому что про сам камень она при этом ничего не сказала –
этот объект не может быть и тем и другим одновременно. Он что-то третье. Если
подобное сказано в отношении самих оснований материи, то нам рассказывают не об этих
основаниях. Эта наука в данных вопросах несостоятельна. Эти основания – что-то третье.
И как забавно, что всё произошло в одном и том же 1926 году! Вот и еще одно, можно сказать, статистически невероятное совпадение! Шредингер и Гейзенберг работали
в совершенно разных условиях (Шредингер в несравненно более оптимальных). Они шли
совершенно противоположными путями и при совершенно разных возможностях (у
Шредингера они были исходно более широкими). Они занимали совершенно разные
позиции в научной иерархии (Шредингер – маститый физик, Гейзенберг – никому не
известный лаборант), а закончили свои работы – одновременно! Представим себе, что
было бы, если бы все произошло так, как бывает в жизни, когда в жизни ничто никуда не
вмешивается своим тайным Промыслом. Кто-то из них, Шредингер или Гейзенберг, дал
бы картину квантового мира (кто-то первый из них), раздались бы фанфары, и началось
бы чествование. А в этих условиях другому, тому, кто не успел, просто закрыли бы тему –
зачем тратить средства и время на поиск того, что уже найдено и великолепно всё
объясняет? Ведь ясно же, если что-то уже объясняет, то противоположное ему и
отрицающее его ничего объяснить уже не сможет! Например, если бы Шредингер успел
первым, то Гейзенбергу на отчетной конференции его кафедры большинством голосов
было бы рекомендовано изменить направление исследования на другое. И он бы никуда
не делся, да и не возражал бы. Точно также произошло бы и со Шредингером, опереди его
Гейзенберг. Какая-то из этих двух картин квантового мира стала бы доминирующей, а
любая другая теперь рассматривалась бы, как альтернативный бред! Но вмешалось
Провидение, и теперь мы имеем две равноценные и достойные научные концепции, каждая из которых по отношению к другой является альтернативным бредом! Так
работают совпадения и случайности! Они в нужный момент приходят и поправляют
непоправимое. И, похоже, у их Хозяина действительно есть чувство юмора…
Официально считается, что ничего страшного не произошло, потому что целый год
печали сменился эпохой надежд, когда в 1927 году Гейзенберг всех спас и вывел принцип
неопределенности. Этот принцип только потом стали так называть. Сам Гейзенберг
назвал его по-другому, он назвал его как-то что-то вроде «принципа неточности». Смысл
этого прометеевского шага Вернера Гейзнберга был простым – поскольку знание о
природе теперь всегда следует считать ошибочным, то неплохо было бы вывести такой
диапазон ошибки, который хоть приблизительно давал бы нам представление хотя бы об
отдаленных чертах исследуемого микромира. Сам по себе этот принцип был не
концептуальным (какая