Будущее настоящего прошлого

церковных догматов, но и непосредственно эти догматы обосновывать. При
41
этом забывают, что средневековая схоластика создала нынешнюю систему логики, и
вообще это было время господства невероятно строгой интеллектуальной дисциплины
доказательств – пытались не что-нибудь, а Бога обосновать, и тут не могли себе позволить
безосновательной болтовни. И это все равно была философия – наука о мире как таковом
и о человеке в этом мире.
Вообще европейская мысль должна средневековой схоластике в ножки
поклониться – схоластика спасла философию от вырождения. Время было предельно
губительное для развития мысли – в науке царствовал Аристотель, а в философии
владычествовали христианские догматы. Думающему человеку просто некуда было
податься! Хоть Аристотель, хоть Священное Писание – и то и другое было эталоном
истинности, формой завершенности и верховным судом, который через свой собственный
свод положений и правил проводил и опознание, и дознание, и обвинение, и который
выносил вердикты по очень простому принципу соответствия или несоответствия самому
себе. Переписчик ошибся, переводя Аристотеля, и у мухи по воле этой ошибки стало
четыре лапки. И эти «аристотелевские» четыре лапки стали даже более реальными, чем
шесть лапок на живых мухах, которые веками роились вокруг задумчивых голов научно-
философской элиты Европы. И только в XVII веке Британская Академия Наук
специальным решением покончила с этим несоответствием – уже было можно, потому что
Галилей и Ньютон пошатнули авторитет Аристотеля.
Вот на примере этой мухи видно наиболее отчетливо – никакого люфта для
свободного мыслетворчества не было, ни в науке, ни в философии, ибо Аристотель объял
собой и науку и философию. Тем более такого зазора нельзя было отыскать в вопросах, хоть как-то относящихся к изложенному в Священном Писании. Даже атаки на
материализм были опасны! Ибо одна из ипостасей Бога, Иисус Христос, был воплощен
материально, и превращая материю в ничто, в «низкое», опровергатель материализма тем
самым превращал в ничто и в «низкое» физическую плоть Спасителя! Во, как было! И что
в этом случае оставалось? Оставалась пустопорожняя болтовня с рассуждениями вообще
обо всем, но ни о чем вообще. Но при этом каждый все равно остерегался и хотел быть
правее самого Папы Римского, буквально к месту и не к месту выкрикивая догматические
лозунги (на всякий случай, ибо времена были суровые, а расправа короткая). Вот для
примера обстановки того времени еще одна «показательная муха», а именно сетования
Григория Нисского: «Всё полно таких людей, которые рассуждают о непостижимых
предметах; спросишь, сколько нужно заплатить оболов – философствуют о рожденном и
нерожденном; хочешь узнать о цене хлеба, отвечают: Отец больше Сына; справишься, готова ли баня, - говорят: Сын произошел из ничего…»
И вот здесь европейская мысль, войдя в эру схоластики, могла просто выродиться, скатившись до какого-либо европейского аналога даосизма, где мода отвечать на вопросы
не в тему, а как попало, привела бы к жреческому по форме и шулерскому по сути образу
духовной практики, когда от учителей ничего умного не добьешься до тех пор, пока не
«просветлишься», и не поймешь, что стать учителем легко и самому – достаточно так же
таинственно произносить неосязаемые умом глупости. На этот путь попадала схоластика, но с этого пути ее увели сами же схоласты, потому что мужественно взяли на себя, казалось бы, непосильное – даже досужее и абсурдное формировать в законах логики. Из
этих схоластических школ («схоластика» от латинского «скола», школа) возникли
университеты, где крепла и наливалась силой великая и пронзительная европейская
логическая мысль, которая, подхваченная Возрождением (возвратом к античным
достижениям) вывела на Новое Время (внецерковное осмысление действительности), и
далее задала инерцию философскому здравомыслию, которое не гаснет и по сию пору, несмотря на то, что вне этой логицистской дисциплины, начиная с XIX века, философия
стала выдыхаться и хиреть.
И зачахла она сейчас до такой степени, что появились уже какие-то отраслевые
философии – религии, искусства, права, экономики, управления и т.д. Философия по
42
определению не может быть отраслевой! Она должна не только охватывать весь мир, она должна охватывать его именно не в системе частной точки зрения какой-то отрасли, она должна попытаться понять мир вообще, вне любых систем познавательной
организации. И, тем более, «отраслевая философия», это ни в коем случае не философия, поскольку она не только разрывает мир на разные «отрасли», но и теряет свой высокий
дух, отказываясь от прорыва за пределы бытия и все больше и больше погружаясь только
в это бытие отдельных «отраслей». И уж если называть какую-то философию
«служанкой», то, несомненно, нынешнюю, которая берется доказывать, например, что все
те безумства с извращениями, которые возобладали в современном искусстве, имеют под
собой не просто хоть