Метод Пигмалиона

мне засунули… засунули… – Он с трудом
дышал. Слезы лились рекой, слюни растягивались во рту и
на зубах. – Изнасиловали шваброй, изранив прямую кишку.
Пришлось делать операцию. Отец меня всю жизнь презирал.
Он не знал, что случилось. Я не рассказывал, боялся. Мне
было страшно об этом рассказывать. Об этом знали все, но
не отец…
Тренер рыдал, а я окончательно сменил злость на
жалость. Мне было его искренне и безмерно жаль. Немного
придя в себя, он продолжил:
– С тех пор это и происходит со мной. Я хочу научить
детей защищаться, чтобы с ними такого не случилось. Не
беру старшие группы, потому что все случилось со мной в
твоем возрасте. Дети не вызывают никаких эмоций, кроме
отеческих. А вот такие, как ты, полные парни лет
шестнадцати-семнадцати... У меня просто крышу сносит от
одной мысли. Меня трясет. Но я не специально. Прости! Я
понимаю, что это компенсация, попытка пережить жизнь
иначе, будто не было прошлого и не было того дня, но
ничего не могу с собой сделать. Прости меня. Прости.
Прости…
Мы еще немного поговорили, и я ушел. У меня в
голове все перепуталось, и я уже не понимал, что с этим
чертовым миром не так, почему люди такие жестокие и
почему всем постоянно нужно трахаться. Внутри все крутило
от злости. На улице меня вырвало. Я перенервничал за
последние пару часов. Мне было противно касаться себя из-
за несмытой смазки на теле. Казалось, что я какой-то
грязный и использованный. От наплывших мыслей я
буквально побежал домой, чтобы смыть все с себя и просто
48
спрятаться от мира. Мне хотелось не просто сдернуть
одежду, а срезать с себя шкуру. Вернувшись домой, я никак
не мог намыться. Все тер и тер вехоткой в душе, расцарапывая кожу на теле. Чем больше тер, тем больше
выделялось крови из ран и тем более панически я тер. Это
было компульсией, которая вынуждала меня бесконечно
тереть, тереть и тереть. И чем больше я ей поддавался, тем
больше мне нужно было повторять действия. Наконец, устав, я отбросил вехотку и расплакался. Мне было обидно не из-за
того, что случилось или могло случиться, а из-за того, что я
потерял одного из самых лучших людей, каких знал. Я
потерял уважение к тренеру. Мне стало страшно от того, что, возможно, в этой жизни самые лучшие люди – это те, кто в
прошлом больше всех страдал. Вероятно, каждый из них
изуродован жизнью. Я боялся, что мой дед, может быть, тоже страдал в прошлом, боялся, что и меня ждет подобная
участь. Я боялся, что этот мир – чудовище, которое
заставляет нас страдать от боли и причинять эту боль
другим, передавая ее от человека к человеку, словно вирус.
Я боялся…
Ночью мне приснился кошмар. За мной гнался голый
тренер, истекая слюной, а я от него убегал по улице в одних
трусах и носках. Люди вокруг все это снимали на видео и
даже не думали мне помогать. И то ли я сошел с ума от
случившегося, то ли мир был больным, но это вызвало во
мне ужас, от которого я проснулся. У меня была одышка.
Спать больше не хотелось. Из учебников по психологии я
помнил, что мой сон – это не попытка справиться со
стрессом, а олицетворение пережитого стресса, накопленного внутри. Я в прямом смысле начал бояться
тренера.
Ходить на тренировки я больше не собирался. Мне не
хотелось все это снова переживать и тем более быть
изнасилованным. Я, как и любой человек с депрессией, 49
плохо спал, потому что стресс никак не мог разрешиться во
сне и негативное состояние экспоненциально нарастало, заставляя меня просыпаться от перенапряжения.
Любой сон –